Петроград. Август 1914 года

1

На выпускном вечере Анна в последний раз отдала дань всем изучаемым в Смольном институте благородных девиц музыкальным предметам: она играла на рояле, дирижировала концертом Бортнянского для хора, пела вместе с подругой Александрой дуэт Рубинштейна «Уже утомившийся день» и, конечно, исполняла номера на арфе. И все это она проделала с такой виртуозностью и изяществом, что получила похвалу от присутствовавшей на вечере императрицы Александры Федоровны, которая лично приколола ей на платье свой шифр – золотой вензель в виде ее инициала на белом банте с золотыми полосками, пожелав видеть ее среди своих фрейлин.

Все шесть девиц, получивших из рук императрицы заветный вензель, после окончания церемонии награждения сразу же были окружены однокурсницами, которые в восторге называли имена счастливиц, всячески стараясь им угодить и понравиться. Это и понятно, ведь будущие фрейлины с этого знаменательного момента становились недосягаемыми для многих из них, даже родовитых дворянок, получив счастливый билет в свиту первой леди Российской империи. Конечно, почти каждая из них в течение многих лет стремилась к заветной мечте – стать одной из шести лучших выпускниц института и заслужить тем самым право быть фрейлиной самой императрицы. Многие девушки, сдавшие экзамены на «отлично», но не вошедшие в число лучших, поспешно выскочив из зала и забившись в самые потаенные уголки своих дортуаров, ревели белугами. Такие эпизоды случались почти каждый год и большого интереса у старших девочек не вызывали. Они больше тянулись к тем, кто выигрывал в этой беспощадной гонке за первенство и получал в награду сразу все: и славу, и почет, и дорогие наряды, и средства на безбедное существование. А кто-то и великосветского мужа, если повезет. Обо всем этом девицы были наслышаны от смолянок, которые уже не один год вращались в высших кругах и рассказывали во всех красках о своей сказочной жизни. Конечно, они умалчивали об обратной стороне фрейлинского бриллиантового вензеля, о рабской жизни в золотой дворцовой клетке. Наверное, поэтому Александра, лучшая подруга Анны, с неописуемой радостью бросилась обнимать ее, приговаривая:

– Какая ты счастливица, милая моя Аннушка! Какая ты счастливица!

– Теперь у Аннушки будет прекрасная и обеспеченная жизнь! – почему-то грустно улыбаясь, согласилась с Александрой начальница, или maman, так с любовью звали ее девицы. Призывая девушек к тишине, она объявила: – Дорогие мои смоляночки, скоро вы покинете институт. У каждой из вас будет своя жизнь. Но где бы вы ни жили, чем бы ни занимались, я знаю, что наши профессора и воспитатели вложили в ваши руки, в ваши сердца и в ваши души все необходимые знания и умения для того, чтобы вы были счастливы. И знайте, мои девочки, что еще долго вы будете вспоминать свою нелегкую жизнь, проведенную в этих стенах, своих учителей и подруг. Я верю, что жизненные ориентиры, которые мы дали вам, станут той путеводной звездой, которая приведет вас к большой и праведной жизни на благо Отечества нашего! В добрый путь!

Слова директрисы были встречены восторженными овациями, и все выпускницы кинулись обнимать свою начальницу.

Потом состоялся благодарственный молебен в Казанском соборе. Анне, как лучшей музыкантше Смольного, доверили в качестве регента дирижировать хором. И ей это блестяще удалось. Умиленная виртуозным искусством управлять церковным хором, maman в конце службы одарила свою любимицу золотыми наручными часиками.

После выпускного бала Александра предложила подруге, до момента возвращения Степана с войны, пожить у них в Гатчине, но Анна, верная семейным традициям, наотрез отказалась:

– Ни в коем случае! Я не могу до свадьбы жить в вашем доме. Это же неприлично! Тем более, что Степан так и не попрощался со мной должным образом, и даже записки не передал. Он, наверное, разлюбил меня… – заключила девушка, и на глазах ее навернулись слезы.

– Как можно разлюбить такую умницу и красавицу, – попыталась успокоить ее подруга, – просто у него не было времени даже как следует распрощаться с тобой. Терентий, получив приказ, даже экипаж не отпустил, примчавшись из полка. Наскоро поцеловал нас с maman и тут же укатил вместе с отцом на вокзал. Боялись опоздать на поезд. Так что отбрось излишнюю щепетильность. Будешь жить у меня, у своей лучшей подруги, – попыталась уговорить ее Александра, но безрезультатно.

– Нет, – твердо сказала Анна, смахивая слезы, – я решила остаться в институте. С разрешения мадам начальницы я пока останусь жить в Смольном, – решительно сказала Анна, – буду помогать воспитателям, принимать новеньких.

– А как же предложение Её Императорского Величества, – спросила Саша, – ведь перед тобой раскрывается такое прекрасное будущее…

– Несмотря ни на что, мое будущее – Степан, – просто и ясно выразила она свою затаенную мысль.

– Но чем ты займешься, пока Степан на службе? Как ты объяснишь задержку здесь своему отцу? А знаешь, отпиши домой, что задерживаешься в связи с ожиданием аудиенции у императрицы…

– Но я не привыкла лгать, – возразила Анна.

– А тебя никто и не заставляет говорить неправду. Что тебе мешает посетить двор императрицы Александры Федоровны? Она же приглашала тебя!

– Но, мне кажется, лучше о моем отказе от предложения стать фрейлиной лучше сказать директрисе, чем императрице.

– Ты правильно думаешь, но, наверное, не знаешь, что уважительной причиной ухода фрейлины из царской свиты является замужество. Ты подумай о своем будущем. Ведь мой брат и Степан вернутся в Петербург еще не скоро. В лучшем случае к Рождеству.

– Значит, ты советуешь мне попытать счастья в свите императрицы?

– А чем ты хуже остальных родовитых смолянок? Ты должна хотя бы попытаться. А вдруг получится, и ты окажешься в свите самой императрицы. Вот тогда и накажешь своего жениха за то, что весточки тебе не шлет, – улыбнулась подруга.

Анна задумалась, покусывая надутые от обиды на Степана губки.

– А это не будет предательством по отношению к моему жениху? – задумчиво спросила щепетильная подруга.

– Я уверена, что, узнав, что ты стала придворной дамой, он тебя будет ревновать и оттого еще больше любить. Ты же знаешь, что по своей природе мужчины – охотники, и для них чем недосягаемей добыча, тем она им дороже. А что для столичной женщины может быть дороже, чем шифр фрейлины императрицы на платье. Ты же видела, как с десяток наших однокурсниц, так и не сумевших добиться расположения императрицы, поспешно сбежали, чтобы через час явиться с зареванными глазами.

– Ты же знаешь, что для меня существуют вещи подороже фрейлинского шифра, – загадочно улыбнувшись, сказала Анна, – но я послушаюсь твоего совета и взгляну на царедворцев. Думаю, что это будет довольно любопытно.

Попрощавшись с подругой, Анна не находила себе места, думая только о Степане. «Конечно, он теперь человек, не зависящий от своих желаний и поступков, за него думают командиры. Без разрешения полкового командира он даже жениться не имеет права, – пыталась она оправдать любимого в своих глазах, – но мог же он черкнуть хоть несколько слов? – Эти и подобные им мысли не давали покоя, внося в некогда размеренную, спокойную девичью жизнь непонятную тревогу и грусть.

Прошел месяц после того как Степана срочно отозвали из отпуска, который он проводил у своего друга Терентия в Гатчине. В спешке он даже не успел заехать в Смольный, чтобы попрощаться с Анной.

«Что же с ним стряслось? – думала Анна, и в голову ей приходили самые отчаянные мысли. Хоть она и редко выходила из Смольного, но из газет и разговоров служащих знала, что в Галиции и Восточной Пруссии идут кровопролитные бои, а в Петербурге начались забастовки и стачки рабочих, по ночам то и дело слышна стрельба, – все это перемешалось в ее маленькой головке и вместе с беспокойством о судьбе любимого человека не давало по ночам спать. И хотя Приморский драгунский полк, в котором служил Степан, находился достаточно далеко от театра военных действий, по утрам она выходила из своей комнаты с красными от недосыпания и слез глазами.

Однажды ранним утром, когда Анна только-только причесалась и привела себя в порядок, в комнату кто-то настойчиво постучал.

– Войдите, – разрешила она, надевая халат.

Вошла начальница и, внимательно взглянув на девушку, удивленно произнесла:

– Что с вами, дорогая моя?

– Поздно легла, maman, – попыталась оправдаться она, но наметанный взгляд начальницы сразу же вскрыл невинный обман девушки.

– Не обманывайте меня, голубушка. Небось тоскуете по своему молодому человеку? – то ли спросила, то ли утвердительно сказала начальница и, ласково погладив девушку по головке, торжественно, по-военному приказала: – К полудню будьте готовы к беседе со статс-дамой двора Её Императорского Величества, Анной Александровной Вырубовой. Она примет вас у себя дома, который находится рядом с Зимним дворцом. Возможно, что после этого с вами пожелает говорить сама императрица. В четверть двенадцатого я прикажу подать к подъезду авто.

– Но, maman, я к этому еще не готова, – испуганно произнесла Анна.

– Ничего, душенька. Я лучше вас знаю, готовы вы или нет, – спокойным тоном сказала начальница, – и нечего бояться. Анна Александровна моя давняя знакомая и прекрасная женщина. От ее рекомендации во многом зависит ваше прекрасное будущее. А в том, что будущее ваше будет прекрасным, я нисколько не сомневаюсь. Так что успокойтесь. Оставьте все свои страхи и волнения. И не забудьте припудрить свой очаровательный носик!

Услышав такое по-матерински душевное напутствие, Анна улыбнулась.

– Ну, вот и хорошо, – заключила maman, – теперь я уверена, что вы выдержите и этот небольшой, но важный для вас экзамен.

2

Подъезжая к Зимнему дворцу, Анна неожиданно для себя увидела на пустующей в это время Дворцовой площади офицера в полевой форме, который, остановившись возле Александрийского столпа, что-то внимательно рассматривал задрав вверх голову. Она, по примеру военного, тоже задрала вверх голову и тут же зажмурилась, потому что солнечный зайчик, отразившийся от крыла ангела, венчающего гранитный столб, чуть было не ослепил ее.

«А ангельский луч, чуть было не ослепивший меня, наверняка хороший знак», – подумала девушка, подъезжая к небольшому домику с мезонином, возле которого теснился народ.

«Кто это? – недоуменно подумала она, – неужели все они к Вырубовой?»

Автомобиль остановился у крыльца, и его сразу же обступила со всех сторон самая разная публика.

Увидев выходящую из авто девушку, толпа заголосила:

– Заступись, матушка!

– Ради Христа, помоги!

– Прошеньице передай!

– Скажи, что купцы из Ростова который день здесь матушку Анну Александровну дожидаются!

– Расходитесь. Сегодня барыня никого не принимает, – послышалось от крыльца, на котором стояла рослая, крепкая баба в сером платье и цветастом платке. Для убедительности она указала на городового, который прохаживался рядом с домом, делая вид, что рассматривает витрину находящегося напротив, магазина. Заметив кивок в свою сторону, он встряхнулся от полусонного состояния и, громыхая по мостовой своими огромными сапожищами, грозно прокричал:

– Расходитесь, господа хорошие, по домам. – Для убедительности он положил свою ручищу на рукоять «селедки», словно намереваясь вытащить свою шашку на страх всем неслухам.

Люди, видя, что полицейский с ними не шутит, бросились врассыпную.

– А вы, мадам, что, не слышали? – нахмурив свои лохматые брови, уставился на Анну он огромными пронзительными глазами.

– Я, я по приглашению Анны Александровны, – заикаясь от страха, чуть слышно промолвила она.

– Отстань от девицы, Кузьма, – гаркнула на городового горластая баба, – вы, наверное, из Смольного института благородных девиц? – обратилась она к девушке.

– Да!

– Проходите. Мадам Вырубова вас сейчас примет.

Анна торопливо взошла на крыльцо. Женщина открыла перед ней высокую дубовую дверь и вежливо пригласила:

– Проходите.

В прихожей, уставленной самой модной в Петербурге мебелью, было пусто. Оставив девушку одну, баба, встретившая ее на крыльце, скрылась в глубине комнат. Заметив на стенах несколько полотен, написанных в современном стиле, Анна с интересом подошла к ним, чтобы внимательней рассмотреть.

Особенно ей понравилась картина, на которой была изображена дама в ослепительно белом платье на фоне поистине райского сада. Белый цвет платья словно вбирал в себя все многоцветие жизни. Было видно, что художник, через голубые, зеленоватые, охристые и розоватые блики хотел выразить свои восторженные чувства слияния с природой. Анна, будучи неплохой художницей, высоко оценила то, как художник тонко разработал зеленый цвет листвы, травы почти невидимыми, рельефными мазками, передающими трепет листвы, мерцание солнечных бликов на воде, тени от скользящих по небу облаков…

Внезапно любование картиной прервал нежный женский голос:

– Вы что, голубушка, увлекаетесь импрессионизмом?

– Нет! То есть да! – обернулась смущенная девушка.

– Так «да» или «нет»? – спросила Анну высокая, статная, средних лет женщина с красивым, овальным лицом, одетая в простое серое платье, украшенное лишь брошью в виде цветка, усыпанного бриллиантами.

– Я не знаю, мадам. Но эта картина мне очень нравится. Наверно, копия кого-то из французских художников…

– Нет, сударыня, вы ошибаетесь, – сверкнула глазами дама, но, увидев на лице девушки искреннее смущение, добавила: – Я у себя дома копий не держу! Это подлинная картина Клода Моне «Женщина в саду», подарок императрицы, Александры Федоровны. Мне она тоже больше всех нравится, – доверительно сообщила она.

– Простите, мадам, разрешите представиться, – спохватилась Анна. Увлекшись созерцанием картины, она напрочь позабыла правила хорошего тона, которые у смолянок всегда были первыми в учебном процессе, – я выпускница Смольного института благородных девиц, Юхнова Анна Ивановна.

– Очень приятно! – благожелательно произнесла хозяйка. – А меня вы, наверное, уже знаете?

– Да, мадам! Мне о вас много хорошего рассказывала начальница института, – ответила Анна.

– Кто ваши родители?

– Отец, Юхнов Иван Герасимович, действительный статский советник, предводитель дворянства Пензенской губернии. Мама, урожденная графиня Мещерская, умерла, когда мне еще не было и семи лет, – при воспоминании о матери у девушки на глазах навернулись слезы.

– Не плачь, голубушка, – ласково сказала хозяйка, успокаивая девушку, – мы сейчас с тобой сядем рядком да поговорим ладком. Феклуша, приглашай нашу гостью к столу, – обратилась она к миленькой, светловолосой горничной, которая во время беседы стояла в дверях в ожидании распоряжений.

В просторной столовой мебель, на удивление Анны, была старинной. Под стать мебели были и картины, висящие на стенах. Какие-то важные сановники в парчовых, расшитых золотом мундирах, были изображены на них.

Стоящий посреди комнаты огромный стол красного дерева, покрытый белоснежной шелковой скатертью, был сплошь заставлен серебряной и хрустальной посудой.

– Присаживайтесь, моя дорогая, – радушно пригласила хозяйка, – покушаем, что бог послал.

После обеда Вырубова пригласила гостью в свой кабинет. Дождавшись, когда та войдет, она отпустила служанку и, указав девушке на деревянную лавку с кривыми ножками, озабоченно сказала:

– Вот, девонька, мы и остались наедине. Теперь можно приступать к самому главному. Вы, наверное, знаете, что мы с императрицей Александрой Федоровной давние подруги.

– Да, мадам, – пролепетала томимая неизвестностью Анна.

– Вот уже на протяжении многих лет Её Величество доверяет мне подбор фрейлин для своего двора, – гордо вскинув голову, произнесла хозяйка и, тяжело вздохнув, словно взвалила на свои хрупкие плечи тяжелую ношу, продолжала: – Прежде чем вы и я примем решение относительно вашей дальнейшей судьбы, я бы хотела ввести вас в курс дела. Прежде всего, вы должны знать, что фрейлина – младшее придворное женское звание, которое, как правило, дается лишь представительницам знатных дворянских фамилий. Конечно, бывают и исключения из этого, – многозначительно взглянув на Анну, сказала Вырубова. – Одним из главных требований для всех претенденток на это высокое звание является идеальное знание этикета, а также способности к пению, рисованию и рукоделию. «Свитные» фрейлины состоят при императрицах и княгинях постоянно, проживая во дворце, в своих отдельных небольших комнатках. Но стоит кому-то из них понравиться императрице, и Ее Величество не пожалеет для такой фрейлины и целой квартиры с гостиной, спальней, ванной, и даже комнатой для горничной. Кроме личной служанки таким счастливицам полагаются лакей, кучер, пара лошадей и карета. – Перечислив основные преимущества «свитных» барышень, Анна Александровна, взглянув на явно взволнованное, раскрасневшееся лицо девушки, уже более строгим голосом перешла к обязанностям. – А обязанности у фрейлин такие… – Она порылась среди бумаг, лежащих на стоящем рядом столике, и, вынув оттуда исписанный мелким почерком лист, начала читать: – «…сопровождение на прогулках и торжественных выходах, в поездках; чтение для императрицы книг вслух, игры в шахматы, карты, бадминтон и т. п. – то есть находить интересные занятия, игры; отвечать на письма под диктовку императрицы, писать телеграммы, поздравительные открытки; развлекать гостей, «радовать глаз» на приемах; играть на фортепиано, петь, танцевать и тому подобное…» Скажу вам по секрету, что кроме всего этого фрейлины должны быть в курсе всех дворцовых событий, дел, должны знать наизусть всех приближенных императорской семьи, даты и дни рождения, новости о именитых семействах – на любой вопрос императрицы они должны дать точный и верный ответ, в противном случае могут возникнуть серьезные неприятности. И поблажек не бывает никому. Не редкими бывали и случаи, когда провинившуюся за что-либо фрейлину отправляли в ссылку: иногда в место более-менее людное, а порой в самую глушь – на время или на всю оставшуюся жизнь. Но вы не бойтесь, ведь тех, кто верой и правдой государыне служит, она умеет достойно наградить, – успокоила девушку Вырубова. Поощрительно ей улыбнувшись, она дернула за шнурок. Раздался серебристый звон колокольчика, и вскоре в комнату влетела запыхавшаяся Фекла.

– Что прикажете, барыня, – отдышавшись, спросила она.

– Принеси-ка нам кофию, – приказала Вырубова и, дождавшись, пока за ней закроются двери, продолжала:

– Я хочу сразу предупредить, что у вас просто не будет времени для личной жизни. Все свое время вы должны уделять лишь исполнению желаний императрицы. Но знайте и то, что подобного рода лишения вознаграждаются не только милостями Её Величества, но и значительными денежными суммами. В зависимости от ранга, фрейлинам выплачивают от 1000 до 4000 рублей в год. При этом они находятся на полном государственном довольствии…

В дверь постучали.

– Входи, входи, что стучишь? – недовольным тоном произнесла хозяйка.

Фекла, виновато улыбаясь, поставила поднос с кофейником, двумя фарфоровыми чашками и вазочку с птифурами на столик, предварительно убрав оттуда все бумаги.

Разлив кофе в чашки, горничная, ожидая новых приказаний, застыла у столика.

– Ну что стоишь, разлила и оставь нас, – фыркнула барыня и, выбрав пирожное в виде розового бисквитного цветочка, поднесла его ко рту.

– Кушайте, Аня. Скажу не таясь – это мои любимые пирожные. Только мне и еще одному лицу делают такие в лучшей кондитерской столицы, – загадочно подняв глаза горе, сказала она.

Съев несколько пирожных и выпив чашечку кофе, хозяйка, вытерев губы и руки белоснежной салфеткой, с удовольствием закрыла на несколько минут глаза.

Анна, стараясь не шуметь, быстро доела свое пирожное, выпила кофе и принялась осматривать кабинет, который был в отличие от других, уже осмотренных ей комнат, оформлен в русском стиле. Стены, потолки, двери кабинета воссоздавали древнерусский терем со всеми его лавками, столиками и забранными разноцветной слюдой узкими оконцами. В самом дальнем углу теплился ярким, дрожащим огоньком богатый киот, с иконами Христа и Приснодевы Марии. Анне вдруг захотелось перекреститься на божницу, и она встала. Лавка от нечаянного толчка упала. Девушка замерла на месте, скосив испуганный взгляд на хозяйку.

– Вам показалось, наверное, что я сплю? Нет, голубка моя, я не сплю, я думаю. И знаете, о чем?

– Нет, мадам.

– Стоит ли вам говорить о так называемых неофициальных обязанностях фрейлин?

– Мне кажется, что в этих неофициальных обязанностях не будет ничего предосудительного, могущего обидеть целомудренную девушку? – доверчиво глядя на хозяйку, спросила смущенно девушка.

– Я бы так не сказала, – неопределенно заявила Вырубова, и еще раз внимательно окинув взглядом стоящую перед ней краснощекую красавицу, добавила: – Фрейлина должна отдать себя служению государыне всю, без остатка. Только тогда она сможет добиться самых значительных успехов в этой жизни. Вы хотите оставить значительный след в этой жизни? – спросила хозяйка, пронзая ее проницательным взглядом.

– Хочу! – твердо сказала Анна, решив во что бы то ни стало попасть в Петергоф, чтобы не только полюбоваться красотой залов и фонтанов, о которых в Смольном ходили легенды, но и удовлетворить свой неуемный интерес к дворцовым тайнам.

– Тогда вы должны знать, что высшим достижением фрейлины является возбуждение к ней интереса императора, вызванное ее красотой, умениями или другими женскими хитростями. Вы, наверное, знаете, что в свое время королевские фаворитки во Франции по сути дела управляли государством. В этом мы пока что еще отстаем от просвещенной Европы, – с сожалением сказала Вырубова. – Но ничего, еще наверстаем, – задорно воскликнула она, и налив себе еще чашку кофе, с удовольствием его выпила.

– Вы садитесь! Не стесняйтесь, кушайте, – сказала радушная хозяйка, – разговор наш еще не закончен. Я хочу, чтобы вы поняли, что красивой, элегантной женщиной может заинтересоваться не только император, но и его высокородные родственники или гости. Конечно, подобная участь для девушки была бы несколько оскорбительной, но отказаться от таких ухаживаний фрейлина не имеет права…

– А если девушке не понравится высокородный ухажер? – сверкнула глазами Анна.

– Подобное просто недопустимо! – категорически заявила Вырубова. – Такую фрейлину ожидает жестокая опала с высылкой в провинцию. Так что все хорошенько взвесьте и только потом принимайте окончательное решение – хотите вы быть фрейлиной или нет.

Девушка задумалась.

– Существует единственная возможность безболезненного выхода из щекотливого положения, – загадочно взглянув на девушку, сказала хозяйка.

– Какая? – полюбопытствовала девушка.

– Для наиболее щепетильных в вопросах женской чести дам единственный выход, который не приведет к опале, – это замужество.

И еще, – добавила Анна Александровна, – я хочу, чтобы вы обязательно узнали это именно от меня. Враги государыни постоянно распространяют слухи об «императорских оргиях», в которых якобы участвовали и участвуют фрейлины. Не верьте им, это ложь. Клевета и то, что императрица Александра Федоровна не просто дружна со мной, а очень близка. Да мне просто подумать страшно о таком. Наверное, вы слышали и о том, что я являюсь любовницей Григория Ефимовича Распутина. Скажу откровенно, этот человек, несмотря на самые скабрезные слухи, является для меня поистине духовным отцом, прорицателем, который знает, как отвести Россию от страшной пропасти. Вы верите мне? – и Вырубова вопросительно взглянула на покрасневшую до самых ушей девушку, словно пытаясь выведать у этой, на вид, простушки, что она думает обо всем этом.

Но Анна, явно смущенная таким откровением, потупив взор, пролепетала чуть слышно:

– Хочу верить!

Явно удовлетворенная таким ответом, хозяйка сказала:

– Кажется, я поведала вам все, о чем должна знать фрейлина, прежде чем даст свое согласие на заполнение вакансии, – и задумчиво добавила: – В следующие выходные государыня пожелала пригласить в Царское Село, к себе на обед, претенденток на высокое звание фрейлины. Официальное приглашение будет прислано вам дополнительно. Скажите, где вы в настоящее время проживаете?

– Я временно проживаю в Смольном институте, помогаю мадам начальнице, – ответила Анна, постепенно приходя в себя от всего услышанного.

– Прелестно, очень даже прелестно, – довольным голосом произнесла хозяйка, – я лично прослежу, чтобы вам приглашение было доставлено в первую очередь.

– Почему? – искренне удивилась девушка.

– Вы мне очень нравитесь, – откровенно призналась Вырубова, – я думаю, и Александре Федоровне тоже понравитесь. У нас с ней одинаковые вкусы.

Когда Анна вышла из дома Вырубовой, то ли от внезапно навалившейся духоты, то ли от избытка впечатлений, нахлынувших при общении с любимицей императрицы, у нее закружилась голова, и она, опершись о перила крыльца, простояла несколько минут без движений, постепенно приходя в себя.

Почувствовав прилив сил, она, не торопясь, направилась в сторону Невского проспекта, который, несмотря ни на что, был, как обычно, наполнен самыми разнообразными шумами, криками и стуком колес по мостовой. Извозчик, которого девушка с трудом поймала, едва выйдя на проспект, сразу же с ветерком покатил ее в сторону Смольного. Подъезжая к Мойке, пролетка чуть было не задела офицера в полевой форме, который брел чем-то очень удрученный, не разбирая дороги, почти посередине Невского. Девушке вновь показалось, что она уже где-то видела этого военного, чем-то похожего на ее незабвенного Степана.

3

Едва почтальон, выложив на стол корреспонденцию для учениц Смольного института благородных девиц, удалился, Анна сразу же, не дожидаясь прихода дежурной классной дамы, с нетерпением начала перебирать тоненькую стопку писем, предназначенных для смолянок. Быстро перебрала их, но долгожданной весточки от любимого так и не нашла.

«Господи, ну за что мне такое наказание?» – с горечью подумала девушка, направляясь в парк, решив уйти подальше от людских глаз, чтобы побыть наедине со своим девичьим горем. Не замечая красоты и благоухания распустившихся бутонов роз на клумбах вдоль центральной аллеи, она устремилась подальше от цветов под сень вековых дубов и ясеней, которые и раньше были молчаливыми свидетелями ее девичьих тайн. Присев на первую же попавшуюся скамейку и потупив голову, она предалась горькой думе.

За месяц Степан так и не прислал ни одного письма. Неужели он забыл ее. Забыл их прогулки по набережной Невы. Их стояние на службе в Исаакиевском соборе, когда священник обратил на них внимание, громко заметив: «Какая прекрасная пара!» Их мимолетные поцелуи в тени Летнего сада. Неужели все это можно забыть?

Недавно Анна случайно увидела, как прощались старшекурсница-смолянка и ее отец, который направлялся на службу в армию, куда-то на Запад. Она запомнила последние слова, сказанные офицером перед долгой разлукой, почти дословно: «О, Колокольчик, славная моя доченька, мне нужно ехать на войну. Представляешь, твой отец будет сражаться за Отечество, за Веру, Царя и за тебя с мамой, чтобы никакие враги не посмели навредить моей красавице».

«Может быть, и Степушка мой где-то, уже не на маневрах, а по-настоящему воюет, защищает меня от врагов, а я, как дурная женщина, занимаюсь здесь душевным самокопанием, вместо того чтобы письмом или телеграммой напомнить ему о себе, вдохновить моего любимого к ратному подвигу». Ей стало так больно и обидно за себя, за свои неоправданно мрачные мысли, что из глаз непроизвольно хлынули слезы.

– Что случилось? Почему ты плачешь? – раздался неожиданно голос подруги.

– Сашенька, – обрадованно встрепенулась девушка, вскакивая и обнимая подругу, – дорогая моя, – с нескрываемой нежностью в голосе промолвила она.

– У меня есть для тебя хорошая весть, – неожиданно объявила Александра.

– Какая?

– Накануне рара приехал в Петроград в командировку на несколько дней. Он сообщил мне, что Терентий за бои в Галиции повышен в звании и теперь – поручик. Но тебе, наверное, не это самое главное. Так вот, брат рассказал отцу, что твой Степан продолжает служить на Дальнем Востоке. Так что за него не бойся, ведь, как ты знаешь, Япония с нами не воюет.

– И все?

– Разве этого мало?

– Конечно мало, – произнесла Анна и, сморщив носик, отвернулась в сторону, чтобы подруга не видела ее новых слез.

– Ну, не надо плакать, – ласково уговаривала ее Александра, – возьми, пожалуйста, мой платок, смахни слезы – и пошли поскорее к нам.

– Зачем? – удивленно спросила Анна, промокая платочком глаза.

– А ты больше не будешь плакать? – хитро взглянув на подругу, спросила Александра.

– Не буду!

– Клянись, что не будешь!

– Клянусь, мадам начальница! – улыбнулась наконец девушка.

– Вот так уже лучше, – похвалила Саша подругу. – рара должен подойти домой к обеду, – продолжала она, – и он обязательно хочет тебя видеть.

– Зачем?

– Ну, какая ты непонятливая, – удивленно произнесла Александра, – наверное, рара хочет что-то еще сказать тебе о Степане, лично.

– Наверное, у него для меня письмо или записка от него, – догадалась Анна.

– Может быть, может быть, – неопределенно сказала подруга, – нам с maman он ничего об этом не говорил. Наверное, хочет сделать сюрприз.

– Что же мне надеть? – повернула Анна разговор в практическое русло.

– Надень то платье, которое было на тебе на выпускном балу. Я думаю, оно тебе очень идет, а ты так ни разу его на людях и не носила.

– И в самом деле, – радостно воскликнула девушка и со всех ног, словно шаловливая старшекурсница, кинулась к подъезду. Когда Саша зашла в комнату подруги, та уже нарядилась в новое платье и надевала туфли-лодочки, изящно смотревшиеся на ее стройных ножках.

Поставив в известность дежурную классную даму о том, что уезжают в Гатчину, девушки торопливо выскользнули за ворота и, весело переговариваясь, направились на площадь.

Выйдя на Шпалерную, они остановили извозчика.

– К Балтийскому вокзалу! – приказала Александра.

– Ты знаешь, Сашенька, а я второго дня была у госпожи Вырубовой, – неожиданно призналась Анна, через некоторое время после того как они сели в коляску.

– И что же ты у нее делала? – недоуменно взглянув на подругу, спросила Александра, – насколько я знаю, высший свет столичного общества ее манкирует. А бывать у нее считается неприличным, дурным тоном. Ты же, наверное, слышала, что говорят об этой женщине в Петербурге.

– Все это так. Но, ты знаешь, Анна Александровна, несмотря ни на что, произвела на меня хорошее впечатление.

– О чем же вы с ней говорили? – с нескрываемым любопытством спросила Александра.

– О фрейлинах Её Императорского Величества. Александра Федоровна, как своей лучшей подруге, поручила Вырубовой подобрать для своей свиты фрейлин, – объяснила Анна, – вот она и пригласила меня к себе для разговора.

– И что же, заманивала тебя, небось, в свои сети?

– Что ты имеешь в виду?

– А то, что эта женщина вербует таких, как ты, простушек в распутинский гарем…

– Как ты можешь так дурно обо мне и о Вырубовой думать? – гневно перебила подругу Анна.

– А что я еще могу думать, зная о недостойной репутации Вырубовой, – произнесла взволнованно Александра.

– Никуда она меня не заманивала. Даже напротив, постоянно намекала на то, что служба фрейлины не для целомудренных девиц.

– И что же ты решила?

– Ты знаешь, заманчиво, послужить хоть чуточку при дворе, – игриво прищурив брови, ответила девушка.

– А как же Степан?

– Ты же сама говорила, что мужчины рождены охотниками, и все в этом роде…

– Мало ли что я говорила, – с обидой в голосе промолвила Александра, – ведь Степан тебя любит и, наверное, ждет не дождется, когда с ведома командира полка сможет на тебе жениться. И только обстоятельства непреодолимой силы не позволяют ему лично сказать тебе об этом, – уверенно добавила она.

Анна ласково обняла подругу и, виновато улыбнувшись, сказала:

– Прости, но я хотела позлить тебя маленько. Никуда я не собираюсь, потому что мне никто, кроме Степана, не нужен, – твердо сказала она.

– И что же будет дальше? – немного успокоившись, спросила Александра.

– Буду служить при дворе, – с загадочным видом промолвила Анна.

Сашенька только раскрыла рот, чтобы спросить, что имела в виду подруга, когда коляска остановилась на площади Балтийского вокзала и возница бесцеремонно воззрился на девиц. Расплатившись с ним, подруги только-только успели заскочить в вагон, как поезд, уходящий в Гатчину, тронулся. Разместившись у окна, подруги с интересом наблюдали за мелькавшими по пути улицами и переулками, дымящими трубами заводами и теряющимися вдали в зелени лесов и рощ помещичьими усадьбами.

– Тебя уже пригласили на службу? – первой не выдержала явно затянувшееся молчание Александра.

– Еще нет! Но сегодня директриса передала мне приглашение императрицы посетить ее дворец. Завтра все отобранные кандидатки должны будут предстать перед Александрой Федоровной. Окончательное решение будет принимать она.

– И зачем ты приняла это приглашение? – спросила недоуменно Александра.

– Ну, во-первых, так просто от таких предложений не отказываются, все-таки приглашает сама императрица, а во-вторых, я всю жизнь мечтала побывать в Екатерининском дворце, посмотреть, как живет и чем дышит царская семья, – задорно произнесла Анна.

– А если все-таки императрица выберет тебя в свою свиту, что ты тогда будешь делать?

– А-а, – бесшабашно махнула рукой Анна, – мои родители не такие родовитые, как у остальных. А Александра Федоровна любит, чтобы ее окружали лишь столбовые дворянки.

– А все-таки, – не сдавалась Саша, – вот возьмет, да и найдет, что ты лучше всех.

– Вырубова посоветовала: если служба при дворце мне не понравится, я могу просто выйти замуж. Оказывается, это единственный способ благородно и тихо уйти со службы. Но я все-таки думаю, что императрица выберет себе на утеху других, более податливых, чем я, девиц.

Прибыв на Гатчинский вокзал, девушки наняли извозчика и вскоре оказались возле окрашенного в темно-серый, болотный цвет, трехэтажного особняка.

Расплатившись с извозчиком, Александра широким жестом указала на нужный подъезд и с радостью произнесла:

– Вот мы и дома. Милости прошу в наш незабвенный «Осенний сад».

– Почему «Осенний сад»?

– Так наш дом прозвали соседи. Из зависти, наверное. Видишь, у нас не только фасад украшен гирляндами из цветов и фруктов, но и ворота, и забор.

– Красиво, – восхищенно произнесла Анна.

– Только днем можно видеть его во всей красе. Пошли быстрее, а то, наверное, нас maman уже заждалась.

В квартире витали аппетитные запахи.

– Рара уже дома? – спросила Александра мать, как только вошла в прихожую.

– Нет! Но я думаю, будет с минуты на минуту.

– Здравствуй, Аннушка, здравствуй, моя дорогая, – увидев гостью, обрадовалась хозяйка и поцеловала смущенную девушку в щечку.

– Мы до прихода рара немного помузицируем у меня в комнате, – предложила Александра.

– Хорошо, мои дорогие. Я вас приглашу.

Прошел час, другой. Девушки, перепев уже почти все знакомые романсы и сыграв любимые композиции, забеспокоились.

Вскоре в комнату дочери вошла явно расстроенная Вероника Павловна.

– Павел Алексеевич прислал посыльного с запиской. Он предупредил, что не сможет быть к обеду. Его задерживают срочные дела в штабе. Вернее всего, он будет дома только ночью, – с сожалением сказала она.

– А мне утром надо быть в Смольном институте, – чуть не плача заявила Анна, с отчаянием взглянув на подругу.

– Неужели рара ничего для Ани не передал? – спросила у матери Александра.

– Думая, как вас получше встретить да приветить, я совсем забыла о небольшой приписке в письме Терентия, адресованной, скорее всего, вам, Аннушка, – всплеснула руками Вероника Павловна и, выдвинув из секретера верхний ящичек, вынула оттуда письмо.

– Вот читайте постскриптум в конце письма, – подала она открытый конверт Анне.

Девушка торопливо вынула сплошь исписанный мелким почерком лист. Найдя там PS и две долгожданные строчки, облегченно вздохнула, прочитав:

«Степан в составе своей полусотни драгун воинским эшелоном движется на Запад!»

«Так вот почему от него нет писем, – подумала она и успокоилась. – Значит, не разлюбил ее Степан, он просто не мог отправлять письма из воинского эшелона, идущего на Запад».

– Спасибо, дорогая Вероника Павловна! – радостно воскликнула Анна. – Вы просто сняли с моей души тяжелый камень.

– Да тут и благодарить-то не за что, – возразила Вероника Павловна, – если бы я объявила тебе, что твой суженый продолжает служить на своем Дальнем Востоке, подальше от войны, то я бы тебе еще поняла. А ведь он едет в самое что ни на есть пекло, на войну! И неизвестно, что с ним может случиться каждый день, каждый час. Поверь мне, что мы теперь с Сашенькой каждый божий день со страхом ждем «Русский инвалид» и с еще большим отчаянием читаем там списки погибших…

Расстроила я вас своими страхами, – сказала хозяйка, – а стол-то уже накрыт, прошу вас, – радушно пригласила она девушек.

Стол был накрыт просто, но со вкусом. Овощные салаты перемежались с холодными мясными закусками. Посредине стояла фарфоровая супница, из которой доносился нежнейший аромат грибного супа. На второе ожидалось жаркое.

Девушки, занятые своими проблемами, ели мало, налегая больше всего на овощи и фрукты. Вместо вина подали охлажденную сельтерскую.

Разговор за столом почему-то не клеился.

Хозяйка начала было рассказ о модных в столице спиритических сеансах, но, заметив, что выпускницы Смольного с трудом сдерживают зевоту, предложила перед отъездом помузицировать. Но и от этого девицы почему-то отказались.

Узнав, что дорогой ей человек направляется на Запад, чтобы защищать ее и Отечество так же, как это делали все остальные отцы и братья, мужья и суженые, Анна успокоилась и всю дорогу до Смольного обдумывала свою нынешнюю и особенно дальнейшую жизнь.

4

На следующее утро, в ожидании Вырубовой, которая, со слов мадам начальницы, решила заехать за ней на своем автомобиле, Анна надела свое самое простенькое платье, которое последний раз было на ней после выпускного бала. Единственным украшением, которое она позволила себе, была небольшая рубиновая брошь, отделанная по краям мелкими изумрудами, которую Степан подарил ей перед отъездом.

Девушка уже почти закончила прихорашиваться, когда в дверь кто-то настойчиво постучал.

– Войдите, – разрешила она.

– Вас просит к себе мадам начальница, – сказала дежурная, с любопытством разглядывая принарядившуюся девицу.

– К мадам приехала на авто очень красивая великосветская дама, – пояснила воспитательница, еле сдерживая себя, чтобы сразу же не выплеснуть все свои домыслы об этом довольно необычном визите.

– Я знаю, – сказала Анна, – это мадам Вырубова. Мы с ней едем в Царское Село.

– Не может быть, – всплеснула руками дежурная. В ее крупных черных глазах блеснул огонь никогда не затухаемого, истинно женского любопытства. Она уже собиралась засыпать девушку многочисленными вопросами, но девушка, присев перед институтской дамой в книксене, тут же упорхнула у нее из-под носа.

– Анечка, голубчик мой, что ж ты так долго собираешься, – взволнованно встретила девушку мадам начальница, – вот и мадам Вырубова уже дважды смотрела на часы.

– Простите, мадам, за задержку, – смущенно пролепетала девушка, – но я вышла сразу же, как только мне сказали.

– Ничего, у нас еще есть время, – великодушно произнесла Вырубова и, попрощавшись с мадам начальницей, с помощью шофера грациозно взошла в высокую кабину автомобиля. – Поспешайте, Анна Ивановна, поспешайте, – нетерпеливо произнесла она, видя, что девушка, выслушав последние наставления мадам начальницы, слишком долго с ней прощается.

Вскоре мотор, обдавая прохожих газолиновым духом, резво покатил в сторону Царского Села. Анна, чтобы усмирить волнение, с интересом рассматривала проплывающие мимо монументальные петербургские здания, угадывая про себя их эпохи и стили. Вскоре на смену величественным постройкам пришли невысокие, обшарпанные строения столичных окраин, за которыми показались буйно растущие рощи и перелески, меж которыми простирались неохватные взором поля. Вдоль дороги, ведущей к царской резиденции, бесконечной вереницей тянулись дачки и усадьбы, окруженные садами и парками, в которых несмотря на войну вовсю кипела беззаботная загородная жизнь.

Мадам Вырубова всю дорогу молчала, думая о чем-то своем, и Анна не хотела отрывать ее от дум. Она с юной непосредственностью впитывала в себя загородные впечатления, словно стремясь запомнить все происходящее в этот знаменательный день на всю свою жизнь.

Вскоре автомобиль, выехав на площадь перед железнодорожной платформой Царского Села, замедлил свой бег.

– Если мне придется остаться здесь, вы, душечка, можете возвратиться в Петербург поездом, вместе с остальными кандидатками. Насколько я помню, поезд отходит в четыре часа пополудни, – неожиданно прервала молчание Вырубова, – я надеюсь, что с вокзала вы найдете дорогу домой.

– Да, мадам, – уверенно ответила Анна.

Автомобиль, замедляя ход, подъехал к великолепному ансамблю Большого Екатерининского дворца, созданному великим Растрелли. Девушка уже собралась было выходить, но автомобиль, промчавшись мимо, въехал в сень тенистого парка, где за маленькими искусственными озерами, полускрытый деревьями, возвышался более скромный, Александровский дворец.

Заметив удивление на лице девушки, мадам пояснила:

– В Екатерининском дворце сейчас никто не живет. Император и императрица размещаются более скромно в одном из флигелей Александровского дворца внизу, а великие княжны и цесаревич Алексей – на втором этаже.

Спустившись с возвышенности, мотор проследовал через стройную колоннаду прямо к парадному подъезду Александровского дворца, возле которого стояли несколько экипажей с гербами древних боярских родов. Это были авто великосветских дворянок, претендовавших вместе с Анной на должности фрейлин Её Величества. Из институтской программы по геральдике она знала эти и многие другие гербы столбового дворянства, а потому сразу же определила, что это экипажи ее соперниц.

«Да-а, – грустно подумала она, глядя на раззолоченные авто, – а возвращаться-то мне, скорее всего, придется в одиночку». Что-что, а напрашиваться в попутчицы к кому-то из своих однокурсниц она не желала.

К остановившейся у подъезда машине тут же подошел среднего роста вальяжный царедворец в расшитом золотом мундире и, открыв дверцу, помог выйти сначала Вырубовой, затем и Анне.

– Аннушка, дорогая моя, как я рад тебя видеть, – воскликнул красавец-мужчина, целуя Анне Александровне ручку. – А это что за прелестное дитя? – перевел он свой явно заинтересованный взгляд на раскрасневшуюся от смущения девушку.

– Сергей Александрович Танеев, церемониймейстер высочайшего двора и мой любимый брат, – отрекомендовала красавца-царедворца Вырубова. – А это Анна Ивановна Юхнова, выпускница Смольного института благородных девиц, получившая из рук императрицы фрейлинский шифр, – представила она ее, – прошу любить и жаловать.

– Честь имею! – по-военному щелкнул каблуками Танеев и, нежно обхватив своими тонкими, длинными пальцами пышущую жаром ручку девицы, самозабвенно ее поцеловал.

– Что царица? – деловым тоном остановила брата от дальнейших ухаживаний за девушкой, явно понравившейся молодому человеку, Анна Александровна.

– Императрица Александра Федоровна в парке, с детьми, – перешел на официальный тон церемониймейстер.

– Все ли здоровы?

– Да, Бог миловал.

– Ну и слава тебе Господи, – истово перекрестилась Вырубова,

– Императрица Александра Федоровна распорядилась накрыть для гостей большой стол в Малой библиотеке, – таинственным голосом объявил Танеев, – Её Величество также хотела увидеться с вами, сестрица, еще до выхода ко второму завтраку, который, как вы знаете, начнется ровно в час пополудни.

– Вручаю вам, братец, Анну Ивановну, и надеюсь, что вы ознакомите ее с особенностями дворцовой жизни, – сказала Вырубова, а сама поспешила к царице, которая недалеко от дворца, на тенистой поляне играла с дочерьми в салочки. Анна впервые видела царственное семейство так близко и потому, несмотря на настойчивые просьбы Танеева поторопиться, с любопытством и умилением взирала на их простую, народную игру. Увидев сидящего в кресле мальчика, поддерживающего участников игры лишь своими восторженными криками, Анна, догадавшись, что это и есть болезненный цесаревич Алексей, умилилась еще больше.

– Прошу прощения, Анна Ивановна но нам надо идти, а то сестрица будет недовольна, – настойчиво упрашивал он непослушную девицу.

– Я иду, – с трудом оторвала она взгляд от представшей перед ней живописной картины, – я никогда не думала, что императорская семья может вот так, как и все обычные люди, играть, заразительно смеясь и так искренне радуясь жизни.

– Милая девушка, вы не знаете, чего это показное веселье стоит императрице, – грустно покачал головой царедворец, – Александра Федоровна серьезно больна, но никогда и никому это не показывает. Только прошу вас об этом никому ни слова! – словно испугавшись чего-то, добавил он.

– А я ничего такого и не слышала, – понятливо согласилась девушка, направляясь вслед за церемониймейстером во дворец.

Танеев, переходя из зала в зал, рассказывал своей прелестной экскурсантке об истории дворца, о коллекциях картин великих европейских и русских художников, собранных многими поколениями Романовых. Чтобы развлечь девушку, которая от обилия информации уже начала скучать, то и дело поглядывая на свои наручные часики, Танеев рассказал ей несколько трагикомических случаев и легенд, которыми всегда были богаты императорские резиденции.

Провожая Анну к месту аудиенции, Танеев рассказал девушке и о знаменитой библиотеке, которая славилась собранием древних фолиантов, которые Александр I привез из своей победоносной европейской военной экспедиции, закончившейся в Париже. Поведал о том, что в этой комнате, до потолка уставленной книгами, император проводил важные совещания, а также завтраки, обеды и ужины в самом узком кругу, что библиотеку избрала для своих аудиенций и императрица, которой казалось, что там навечно поселилась мудрость прошлого, придавая тем самым особое значение принимаемым там решениям. Она предпочитала принимать важные для нее решения в неброской и поистине камерной Малой библиотеке. Окончательное решение о будущих фрейлинах Александра Федоровна, как и многие другие вопросы, касающиеся двора, не доверяла никому. Именно поэтому она решила лично проэкзаменовать выпускниц Смольного института благородных девиц, чтобы выбрать из них самых достойных и преданных. Вот уже на протяжении многих лет штат фрейлин, несмотря на ее неоднократные просьбы, адресованные императору, о необходимости расширения свиты, так и оставался прежним и пополнялся лишь после увольнения выслуживших свой срок придворных дам. Накануне, оделив трех своих великовозрастных статс-дам солидными пенсиями, царица задалась целью пополнить свою свиту молодыми девицами…

Увлеченная рассказом Танеева, который, потеряв голову от понравившейся ему девицы, посвящал ее в самые сокровенные дворцовые тайны, Анна и не заметила, как оказалась в небольшом, уставленном многочисленными скульптурами зале, который больше походил на музей, чем на жилое помещение, в котором, в окружении гостей, восседала на резном кресле Анна Александровна. Она что-то рассказывала пожилому человеку, склонившемуся перед ней.

Заметив Анну, Вырубова встала и, поманив девушку под сень мраморной копии скульптуры Давида, огорченно сказала:

– К сожалению, – сказала она, – я ничем не могу вас обрадовать.

«Ну, что же, – спокойно подумала Анна, – кажется, я не пришлась ко двору…»

– Вы не отчаивайтесь, ко двору не пришлись и остальные ваши соперницы, – словно читая ее мысли, сказала Вырубова.

На явно недоуменный взгляд девушки Анна Александровна, грустно покачав головой, сказала:

– Вам, девушки, просто не повезло. Война спутала все карты. Император Николай Александрович распорядился сократить штат придворных и слуг, чтобы направить высвободившиеся средства на формирование госпиталей. Её Величество Александра Федоровна с сегодняшнего дня намерена заняться обустройством госпиталей, формированием отрядов санитарных поездов ее имени в Петрограде и Москве. Вот братец мой лучше знает, – перевела она стрелки на Танеева.

– В самом деле, Государыня распорядилась организовать в Царском Селе эвакуационный пункт, в который будет входить около сотни лазаретов, непосредственно в самом Царском Селе, а также в Павловске, Петергофе, Луге, Саблине и других местах, – с жаром начал свой рассказ царедворец, – для обслуживания этих лазаретов сформируется около десяти санитарных поездов Ее имени и имени детей. А, впрочем, императрица сама вам об этом скажет во время завтрака, – добавил он, приглашая дам в Малую библиотеку.

Большой стол для двадцати персон был уже почти полностью накрыт. Анна, привыкшая к простой и неприхотливой сервировке, бытующей в институте, с трудом сдержала восклицание при виде стола, где на белоснежной льняной скатерти, уставленной богатым сервизом с императорскими орлами, фамильным серебром, золотыми подтарельниками и настольными канделябрами, благоухали пышные букеты самых разнообразных цветов. Все это представляло собой своеобразное произведение искусства.

От ее внимания не ускользнуло и то, что сервировка стола была довольно плотной, что требовало от присутствующих определенного искусства «маневрирования» среди многочисленных столовых предметов. Конечно, дома и в институте ее обучали навыкам поведения за столом, пользования различными ножами и вилками. Но, как это обычно бывает, от волнения все перемешалось в голове, и спроси ее, какой вилкой надо есть салат, а какой устриц, она сразу бы и не ответила, хотя на экзаменах по этикету всегда показывала отличные результаты.

«Ладно, – успокаивала она себя, – подсмотрю, чем пользуется императрица. Авось не оконфужусь».

В малую гостиную начали прибывать гости, приглашенные императрицей.

Танеев, стоя рядом с Анной, вполголоса называл ей знакомые и малознакомые имена и фамилии людей, входящих в библиотеку. Вскоре тихонько, мышками прошмыгнули к столу и однокурсницы-смолянки. Увидев её в блестящем окружении красавца царедворца и любимицы царицы, Вырубовой, они издали грациозно склонили в полупоклоне свои головки, но подойти не решились.

– Дамы и господа, – выступил вперед церемониймейстер Танеев, – прошу тишины. Сейчас каждому из вас я укажу место за столом императрицы, – и он, то и дело сверяясь со списком, быстро рассадил гостей. Остались не занятыми только несколько стульев и кресло, стоящее во главе стола. К удивлению Анны, ее место оказалось рядом с местом Анны Александровны, которая, по праву лучшей подруги императрицы, заняла стул рядом с креслом хозяйки.

Вскоре двери в библиотеку распахнулись, и Танеев торжественно объявил:

– Её Величество Государыня Александра Федоровна!

И комната сразу же наполнилась шуршанием многочисленных юбок и стуком каблучков. Императрица в белом, простого покроя платье, с серебряными застежками, вошла в комнату и, окинув приветливым взглядом гостей, величественно прошла к своему креслу. Вслед за ней вошли великие княжны и без суеты грациозно заняли свои места по левую руку от матери.

Напротив Анны оказалась великая княжна Ольга, бледнолицая красавица в простеньком, но элегантном платье, украшенном так же, как и у нее, брошью. Крупные изумруды искрились и переливались от яркого света электрических канделябров, создавая вокруг княжны загадочный ореол. Неизвестно почему, но Ольга, в отличие от своих радостно улыбающихся гостям сестер, была необычно грустна. И за все время торжественного завтрака она так и не улыбнулась. Позже, перед тем как покинуть гостеприимный Александровский дворец, Анна спросила Анну Александровну об Ольге, и Вырубова, уведя девушку подальше от людских взглядов, рассказала по секрету:

– А вы не слышали разве о распространяемых кем-то в Петербурге слухах, якобы связанных с именем великой княжны Ольги?

– Нет, мадам. Я стараюсь не пользоваться слухами.

– Вы правильно поступаете, милочка. Вот уже несколько дней в великосветских салонах все кому не лень треплют имя великой княжны, которую какой-то репортер якобы не раз видел на приемах, происходящих в квартире Григория Ефимовича. Чтобы установить истину, полицейские чины задержали в квартире Распутина женщину, которая как две капли воды была похожа на Ольгу, даже шубка на ней была такая же, какую носила княжна. Оказалось, что это была всего-навсего падшая женщина, зарабатывающая на пропитание своим грешным телом. Проститутку эту полицейские отпустили, а молва о фривольном поведении княжны Ольги до сих пор продолжает гулять по Петербургу…

– Но отчего же не дать в газеты опровержение? – искренне удивилась девушка.

– Это в европейских странах дают опровержение. А Россия была и остается страной малокультурной, – с сожалением промолвила Вырубова, – потому и промолчали. Авось так быстрее забудется…

После того как все хозяева и гости расселись на позолоченных белых стульях, к своим обязанностям приступили официанты. Одетые в богато расшитые ливреи, они смотрелись как роскошное дополнение к богатому и разнообразному столу. Приятно было наблюдать, с какой ловкостью и умением они лавировали между столом и кухней, не забывая подавать смены блюд по раз и навсегда заведенной традиции – сначала императорской фамилии, а уже затем всем остальным.

Анна заметила про себя, что императрице подавали в основном вегетарианские и диетические блюда. Для остальных были поданы: закуска, селянка стерляжья, расстегаи, миньон по-бордосски, глухарь холодный, подлива кумберленд, фрукты по-английски и обязательный кофе.

Анна, не глядя на других гостей, которые успевали и говорить между собой, и с удовольствием поедать аппетитные и прекрасно оформленные блюда, ела очень мало. Она лишь только попробовала каждое из них, чтобы составить себе представление о царском завтраке. Самым удивительным для нее, не лишенной слуха, было музыкальное сопровождение трапезы. Приятная музыка ласкала слух и ублажала душу. Сначала прозвучало вступление к опере «Наполеон и Репнин при Аустерлице» Армсгеймера, потом – вальс Штрауса «В наших краях», «Фантазия» из мотивов балета «Лебединое озеро» Чайковского, а в заключение – «В горах» Грига.

То и дело бросая мимолетные взгляды на императрицу, Анна отметила про себя, что к концу завтрака ее ранее умиротворенное, доброе лицо становилось все более мрачным и болезненным. Еще недавно такие приветливые и радостные ее глаза сузились и казались колючими льдинками, пронизывающими насквозь всякого, кто ловил на себе этот непредсказуемый царственный взгляд. Можно было подумать, что Александра Федоровна излишне высокомерна и холодна к людям, ее окружающим. Если бы не предупреждение Танеева о болезни царицы, то Анна бы наверняка подумала о ней, как о злой и капризной женщине, которой не люб весь мир людской. Но сидя недалеко от нее, девушка замечала не заметные постороннему взгляду усилия императрицы сдержать рвущуюся наружу боль. Она то и дело кусала тонкие губки, незаметно массировала виски, и когда к ней обращался кто-то из гостей, вымучивала радостную улыбку.

Когда подали кофе, императрица, взяв в руки хрустальный колокольчик, призвала гостей к тишине.

– Дамы и господа, я собрала всех вас за этим столом для того, чтобы объявить, что с сегодняшнего дня все мои усилия будут направлены на организацию лечения и призрения раненых и калек, появление которых в военное время просто неизбежно. Каждый из вас должен по зову сердца исполнить свой общественный и христианский долг. Я вместе с двумя своими старшими дочерьми великими княжнами Ольгой и Татианой решила лично пройти курс сестер милосердия военного времени. Думаю, что нашему примеру последуют сотни и тысячи истинных патриоток России, – после этих берущих за душу слов Александра Федоровна неожиданно воззрилась на сидящих в дальнем конце стола девиц-смолянок.

– Новые фрейлины мне не надобны, – категорически заявила она, – но мне не помешали бы юные помощницы для тяжелой и неблагородной работы в санитарных поездах и лазаретах.

– Для меня будет высокой честью стать вашей милосердной помощницей, Ваше Величество, – чуть слышно произнесла Анна. Императрица, бросив на нее мимолетный благожелательный взгляд, вновь устремила свой взор на столбовых дворянок.

Девицы, словно серые мышки, тихо сидели за столом, скромно потупив глаза.

Видя, что те не выражают особого восторга по поводу неожиданного для них предложения, царица резко встала с места, красивое ее лицо вдруг покрылось красными пятнами, стало злым и от этого сразу же подурнело. Часто-часто заколыхала она перед грудью веером.

– И что же вы молчите? – явно пытаясь сдержать себя, гневно спросила она.

– Мне папенька не позволит! – краснея и заикаясь от волнения, подала голос княжна Мышецкая.

– А вас тоже папенька не отпустит? – уже более спокойным тоном спросила она, глядя на остальных.

– Не княжеское это дело – солдат пользовать, – ответила другая княжна, бросив ненавидящий взгляд на императрицу. – Мы, Рюриковичи, никогда не марали зазря свои чистые ручки…

– Ах ты мерзавка, – не сдержалась царица, – пошла вон отсюда!

Рюриковна, задыхаясь от позора и затаенной злобы, выскочила из зала.

Остальные смолянки, видя такое дело, не раздумывая, подбежали к креслу царицы, пали в ноги и со слезами на глазах принялись умолять ее записать в свой санитарный поезд.

– Мне такие помощницы не нужны! – заявила Александра Федоровна и, указав на Анну, недоуменно наблюдавшую за ее явно не царскими действиями, добавила: – К милосердию человек приходит не по принуждению, а по душевному порыву, болея за Отечество свое, врагами окруженное. Эта девочка вроде училась вместе с вами, но как далеко она опередила вас в своем духовном и православном развитии. Честь ей и слава за это.

Императрица, окончательно успокоившись, оглядела притихших гостей доброжелательным взглядом:

– А теперь, дамы и господа, я прошу вас помочь мне в этом достойном и нужном каждому истинно русскому человеку деле.

– Государыня наша Александра Федоровна, позволь преподнести на твое богоугодное дело от истинных патриотов России пятьсот тысяч золотом, – поставил толстосум на стол тяжелый портфель, – прости, матушка, что не могу записаться в твой санитарный поезд, уж больно я стар да немощен.

– Спасибо, Станислав Егорович, – поблагодарила старика царица, принимая дар.

– Матушка, – подняла от стола глаза оклеветанная молвой великая княжна Ольга, – позволь и мне внести свою маленькую лепту. – Она отстегнула от платья драгоценную брошь и протянула ее матери.

Анна, ни на секунду не задумываясь, отстегнув свою рубиновую брошь, последовала примеру великой княжны, за что была награждена очаровательной улыбкой царицы.