Приморская область. Село Ново-Киевское.

Приморский драгунский полк.

Июль – август 1914 года

Перечитывая в свободное от службы время газеты и журналы, которые приходили во Владивосток с двух-трехнедельным опозданием, Степан то и дело ловил себя на мысли, что не сегодня, так завтра война с центральными империями – неизбежна. Не имея свежей, достаточно проверенной информации о событиях, происходящих в Европе, офицеры, пользуясь слухами, приходящими иногда даже с Американского континента, частенько спорили меж собой о предстоящей войне. Одни из них видели в предстоящих событиях возможность показать свою удаль и ускорить карьерный рост, другие, повоевавшие в свое время в Маньчжурии и вдосталь насмотревшиеся на все прелести Русско-японской войны, осаживали наиболее ретивых, утверждая, что Государь император сделает все для того, чтобы не воевать с немцами.

Степан во время таких споров, все чаще и чаще вспыхивающих в офицерском собрании, больше отмалчивался. Жизнь научила его если и вступать в полемику, то только имея на руках веские доказательства своей правоты.

Однажды, получив от Терентия письмо, в котором друг в самых ярких красках расписывал свой первый офицерский отпуск, который он проводил в Петербурге, Степан неожиданно для себя подумал: «Вращаясь в высших кругах гвардейских офицеров, Терентий, как никто другой, мог из самых первых уст знать о том, что происходит в стране и за рубежом». И тогда в ответной телеграмме он попросил друга как можно более глубоко и подробно извещать его о тех событиях, которые происходят не только на западных границах России, но и в Европе.

Ответ долго ждать не пришлось. Не прошло и недели, как по окончании занятий Степана вызвал к себе адъютант полка штабс-ротмистр Завьялов. Окинув корнета изучающим взглядом, он выдал ему под роспись толстый пакет.

– Фельдъегерской почтой пришло, – удивленно сказал он и, подозрительно взглянув на корнета, добавил: – У нас полковому командиру такие пакеты из Петербурга не часто шлют, а тут – корнету! Видно, у вас в столице протеже имеется.

– Что вы, что вы, господин ротмистр, – зачем-то начал оправдываться Степан, – это мой друг и однокашник по училищу, Терентий Доронин, мне свой литературный опус для ознакомления прислал. А отец его, командир гвардейского кавалерийского полка, наверное, поспособствовал, чтобы письмо побыстрее дошло.

– Баловство все это, – проворчал неопределенно Завьялов, – вы, корнет, лучше бы уставом да наставлениями занялись в свободное время, или, в крайнем случае, – картами.

– Слушаюсь, господин ротмистр! – отчеканил Степан и, лихо развернувшись, поспешил в свою холостяцкую квартирку.

Развернув пакет, он увидел там пачку аккуратно исписанных рукой друга листков.

«Здравствуй, Степан, мой дорогой друг и товарищ всех наших кадетских и училищных приключений. Крепко обнимаю тебе и трижды по-братски целую.

Во-первых строках своего письма хочу сообщить тебе важную для нашей семьи новость. Мой рара наконец-то выслужил генерал-майора и теперь с еще большей настойчивостью требует перевестись в свой гвардейский полк. Но скажу откровенно, мне не нравятся излишне чопорные, постоянно задирающие нос гвардейчкие офицеры, тогда как среди гусар с первых дней службы я чувствую себя как дома. Несмотря на противостояние maman, я продолжаю отношения с Анастасией и, несмотря ни на что, думаю на ней жениться. На тетушкины чаепития однажды приходила явно опечаленная разлукой с тобой Аннушка и весь вечер спрашивала о твоей службе. Я рассказывал о тебе только в самых ярких красках и видел, что ей это очень нравится. Наши девушки заканчивают Институт благородных девиц и скоро выйдут в общество. Надеюсь, что Анна будет тебе верной женой, не забудь только меня пригласть на свадьбу. Даже во Владивосток по первому свистку прискачу. Но это все присказки, а сказка впереди.

Прочитав твою телеграмму, я сначала не понял, что ты от меня хочешь. Только после третьего прочтения я уяснил, что для тебя важно, и спешу тебя обрадовать. По прибытии в Ахтырский гусарский полк я был радушно встречен офицерами и поставлен на должность субалтерн-офицера 4-го эскадрона, которым командует ротмистр Панаев Борис Аркадьевич. Я с первого дня влюбился в этого строгого, но справделивого человека. Правда, после своей первой офицерской попойки получил от него нагоняй. На другой день он пригласил меня к себе на квартиру, пожурил за ненужное для ума и сердца времяпровождение и посоветовал в свободное от службы время заняться более достойным делом. В частности, прочитав мои подробные записки для проведения занятий с нижними чинами, он заявил, что у меня есть литературный талант. И тогда Борис Аркадьевич предложил мне вместо праздного времяпрепровождения и азартных игр заняться дневником. И, знаешь, меня так это захватило, что я уже места себе не нахожу, если вечером не напишу хотя бы двух-трех строк. Во время отпуска я понемногу начал осваивать другие формы повествования и вот теперь отправляю на твой принципиальный суд мои заметки о последних событиях, которые произошли со мной во время отпуска».

Далее Терентий, как и обещал, подробно описал все, что с ним происходило в последнее время.

«Поездка на дворцовую площадь и лицезрение Государя императора» – была озаглавлена следующая страница.

«Утром во время завтрака рара сказал мне о том, что он вместе с другими высшими офицерами приглашен во дворец, где будет оглашен какой-то очень важный документ. Ожидается выход царя. Правда, рара не стал разглашать мне содержание документа, но по его виду я понял, что во дворце будет обнародовано судьбоносное решение Государя императора. Я, стремясь удовлетворить свое любопытство, утренним поездом выехал в Петербург и, наняв на вокзале извозчика, приказал как можно быстрее доставить меня к Дворцовой площади. Возница, многозначительно хмыкнув, стегнул лошадь и, лихо лавируя между повозок и моторов, двигающихся в этом же направлении, погнал к Невскому. Выезжая на проспект, я услышал истошные крики мальчишек, снующих между экипажами и каретами:

– Германия объявила войну!

– Всеобщая мобилизация!

– Подай-ка мне, братец, несколько газет, – обратился я к мальчугану, снующему меж карет и повозок с толстой пачкой печатных изданий в руках.

Развернув еще пахнущую типографской краской «Петербургскую газету», я прочел вслух набранное жирным шрифтом заглавие статьи, напечатанной на первой полосе: «Германия объявила войну России!»

Ниже был опубликован Высочайший указ о всеобщей мобилизации.

«Как прав был рара, когда в разговоре со мной давал свою нелицеприятную оценку Балканским событиям, предшествующим этой войне», – подумал я, вспоминая наш разговор, состоявшийся накануне.

– Анализируя военно-политическую обстановку в приграничных с царством Польским странах, – сказал тогда рара, – я всегда старался предвидеть события на два шага вперед. – И потому, когда закончилась первая Балканская война, в результате которой Болгария, Греция, Сербия и Черногория вдрызг разнесли турецкую армию и та трусливо бежала, оставив европейские территории, захваченные ранее, и особенно когда внезапно началась вторая Балканская война, где уже Сербия, Греция, Черногория и Румыния и вскоре примкнувшая к ним Турция скопом набросились на Болгарию, я сделал главный для себя вывод, что еще одна, более страшная и непредсказуемая война за передел Европы будет неминуема. Ибо победителей и удовлетворенных стран в этих войнах не было. Австрия потеряла надежду выйти к греческим Салоникам и нацелилась на захват Албании, а кайзеровская Германия с тревогой наблюдала за тем, что теряет контроль над Босфором, являющимся яблоком раздора вот уже не одну сотню лет. Кровоточащая рана на теле Франции – присоединенные к Германии Бисмарком в результате Версальского договора Эльзас и Лотарингия. Все это создавало такую гремучую смесь, что достаточно было одной-единственной искры, чтобы Европа взорвалась. Огонь, выплеснувшийся из пистолета сербского студента Гаврилы Принципа и направленный в грудь австрийского эрцгерцога Франца-Фердинанда, и стал тем запалом, который взорвал мир на долгие годы. И теперь, глядя на разворачивающиеся события, я понимал, что ошибался лишь в одном, в том, что война будет не европейская, а мировая, в которой России будет отведено одно из ведущих мест. Это и понятно, ведь не вечно же ей, родимой, ради тушения постоянно возникающих в Европе «пожаров» поступаться своим достоинством, делать дипломатические и политические уступки исконным врагам, Австрии и Германии, как это было в 1909-м, в 1912-м и, наконец, в 1913 годах. Нет! И еще раз нет! Пора и честь знать, господа немцы!

Произнеся этот возмущенный монолог, рара добавил:

– Со дня на день надо ждать объявления войны со стороны Австро-Венгрии и Германии.

В одном он только ошибся – что первой объявит войну Германия!

Заметив, что коляска еле тащится, я спросил недовольно возницу:

– Что там случилось, любезный? – и, вытащив серебряные карманные часы с подарочной надписью: «За службу», полученные недавно от полкового командира за отличную подготовку новобранцев, взглянул на циферблат. Стрелка неумолимо приближалась к полудню.

– Люди там с флагами по самому прошпекту гуляют, ваше благородие.

– Городовой, поди-ка сюда! – подозвал я полицейского, который стоял на тротуаре и безучастно смотрел на шествие.

– Слушаю, ваше благородие!

– Что там делается? Надолго ли?

– С соизволения градоначальника шествие проходит в поддержку Сербии. А как долго будет продолжаться, ваше высокоблагородие, не знаю. Может быть, час, а может, и два…

В пестрой многотысячной толпе петербуржцев, медленно двигающейся по проспекту, слышалось пение: «Боже, царя храни…», «Спаси Господи». Агитаторы во все горло кричали: «Да здравствует русское войско!», «Да здравствует государь император!» Им многоголосо вторили патриотически настроенные манифестанты.

– Сворачивай на Фонтанку, – посоветовал вознице городовой, и тот, дождавшись, пока пройдет хвост колонны, повернул на набережную Фонтанки. Поплутав по узким улочкам и переулкам, коляска вскоре вновь оказалась на Невском проспекте, намного опередив медленно двигающуюся с хоругвями, флагами и транспарантами голову манифестации.

– Ну а теперь гони, да побыстрей, до самого дворца, – приказал я вознице, – если доедем быстро, получишь полтинник!

Коляска только-только выехала на Александровскую площадь, когда со стены Нарышкина бастиона Петропавловской крепости прозвучал артиллерийский выстрел, означающий, что наступил полдень.

Рассчитавшись с извозчиком, я направился на восторженно бурлящую народом Дворцовую площадь.

Протискиваясь сквозь толпу, возле Александровского столпа я остановился, испытывая чувство гордости и внутреннего подъема. Обошел кругом, еще и еще раз всматриваясь в покрытые тонким налетом патины барельефы, воспевающие русское оружие и героев войны 1812 года.

Бывая на Дворцовой площади, я, как бы ни торопился, всегда стремился совершить этот круг почета, а в заключение, задрав голову, старался разглядеть вознесенного гением автора на вершину гранитной колонны золотого ангела, попирающего крестом змея. И если мне удавалось разглядеть его сияющий лик, то я верил, что все у меня в ближайшее время будет хорошо. Вот и сегодня яркие солнечные лучи, отражаясь от ангельских крыльев, казалось, создавали что-то похожее на ореол, осеняющий не только голову ангела, но и Дворцовую площадь вместе с Зимним дворцом, и весь Санкт-Петербург.

«Это хорошее предзнаменование, – подумал я, – и не только для меня, но и для всей России…»

Манифестации, славящие императора и русскую армию, броские передовицы газет, призывающие к защите братьев-славян, видимая готовность петербуржцев к справедливой войне – все это вкупе с золотым ореолом над головой ангела словно теплое шампанское вскружило мне голову. И я, как и плотно окружающие меня столичные жители, готов был кричать здравицы своему царю-освободителю, царю-защитнику словянских народов. И чем ближе я подходил к Зимнему дворцу, тем более ширилась в моей душе и сердце надежда на своего императора как на верховного вождя и полководца, который, стоя у кормила огромного корабля под названием Российская империя, сможет не только вывести судно из самых страшных штормов, но и смело поведет его дальше, навстречу прекрасному и достойному будущему.

Государь император вышел на балкон со стороны Невы, подозрительно косясь на бастионы Петропавловской крепости, помня, как оттуда на Крещение в 1905 году орудие, находящееся на Стрелке Васильевского острова, выстрелило по нему и свите не фейерверком, а шрапнелью, ранив полицейского, стоящего в оцеплении. С тех пор он не любил выходить на люди.

Пред ним на Александровской площади теснилась бесчисленная толпа с флагами, знаменами, иконами и портретами Его Величества. Народу не терпелось поглазеть на царя, услышать его голос.

Кого только не было на Дворцовой площади. Лабазники и приказные, отставные офицеры и чиновники, домохозяева и мелкие предприниматели, рабочая аристократия и зажиточное крестьянство из окрестных сел – все они собрались у Зимнего дворца, чтобы выразить верноподданнические чувства, излить свой патриотический угар, которые обуяли их при первых звуках военных труб. Все они кричали «Ура!», провозглашали здравицы Государю императору и славному русскому оружию. Крики эти доносились отовсюду.

Завидев царя, весь люд, находящийся на Дворцовой набережной, мгновенно бухнулся на колени, и разноголосый хор грянул: «Боже, царя храни…» Казалось, что в эту минуту для тысяч людей, которые беззаветно, искренне верили своему батюшке-царю, как своему верховному заступнику, как великому самодержцу, отмеченному Богом, настало время искреннего выражения своих патриотических чувств.

Звонкие крики «Ура!» перемежались со здравицами в адрес императоров России и Франции, православного воинства и всего русского народа.

Уверенно и с необыкновенным подъемом, подчеркивая каждое слово, начал царь свою речь:

– Со спокойствием и достоинством встретила наша великая матушка-Русь известие об объявлении войны. Убежден, что с таким же чувством спокойствия мы доведем войну, какая бы она ни была, до конца. Я здесь торжественно заявляю, что не заключу мира до тех пор, пока последний неприятельский воин не уйдет с земли нашей…

Голос государя звучал необычайно твердо, в глазах горела решимость.

Воодушевленный торжественным действом, я уже несколько по-другому, чем накануне, смотрел на разворачивающиеся вокруг меня события. Глядя на искренний, непоказной восторг толпы, невольно поддавшись ее влиянию, я вместе со всеми кричал «ура», приветствуя императора, неожиданно поверив в его силу и ум, способный привести страну к победе».

Следующий опус Терентия был озаглавлен: «Мой первый бой с австрияками».

«На другой день после объявления Высочавшего царского Манифеста о войне я, не дожидаясь окончания отпуска, попрощался с родителями и вечерним поездом выехал в приграничный городок Проскуров, куда с момента объявления войны передислоцировался мой полк. При встрече гусары засыпали меня вопросами о том, как поживает Петербург, и очень удивились, когда я рассказал им о том, что Государь император переименовал столицу на русский манер, и теперь это город Петроград. А когда господа офицеры узнали, что я лицезрел самого царя, вопросам не было конца. В общем, мы засиделись в офицерском собрании до полуночи.

Утром поступил приказ гусарскому полку, состоящему в составе 12-й дивизии выдвигаться в направлении на Тарнополь с целью разведки. Командир гусарского полка полковник Трингам поставил мне задачу – во главе взвода пройти к южной окраине города Тарнополь и разведать расположение, силы и средства противника. Я с разъездом сразу же перешел в рысь, обгоняя колонну и еще далее лаву авангарда. Ко мне для разведки артиллерийской позиции присоединился конноартиллерист Антон Веденеев. Под защитой густой лесополосы мы обошли пригородное селение, после чего артиллерист остается, чтобы наметить пизицию своей батареи для дальнейшего обстрела городка, а я, скрытно перейдя полотно железной дороги, направился по опушке лиственного леса. Дозорный дал знак остановиться. Приказал разъезду принять влево в лес, сам еду узнать в чем дело. Лес вскоре закончился. Перед опушкой, шагах в шестистах, в расположенном на холме хуторе, мои разведчики заметили неприятельскую кавалерийскую заставу. На крыше строения прохаживался часовой, держащий в руках карабин и всматривающийся влево, видимо, в сторону подходящей лавы авангарда. Послав донесение о замеченной заставе, решаю с разъездом продвинуться влево, прямо по лесу. Ноги лошадей глубоко уходят в мох. Бурелом и палая листва трещат под ногами, отчего я сворачиваю снова к опушке.

Перед нами как на ладоне предстал весь Тарнополь. Моя кобыла не желает спокойно стоять, и я принужден спешиться и влезть на дерево, чтобы спокойно в бинокль рассмотреть местечко. Ясно, что там еще не знают о нашем приближении: по улице видны возы с сеном, о чем-то беседующие пешеходы, играющие дети. Показалось несколько всадников-улан, с пиками с флюгерами, въезжающих спокойно в ворота богатой усадьбы. В некоторых дворах заметны поседланные кони. Спустившись с дерева, направил следующее донесение и приказываю его возможно скорее доставить командиру полка. Гусар хотел побыстрее выехать, но конь у него с норовом и ни за что не желал отделиться от разъезда. Чтобы не терять времени, я приказал передать пакет другому гусару.

Лошадь – животное с необычайно развитым стадным началом. Она одинакова в своем упорстве не уходить от своих и в своем стремлении, завидев родную часть, к ней присоединиться.

Я вспоминаю пересказанный тобой в письме рассказ поручика Кравцова, твоего сослуживца. Так и здесь строптивый конь не хочет расставаться со своими собратьями – и хоть кол на голове теши!

Но это лирическое отступление. Возвращаюсь к действительности.

– Ваше благородие, сзади слышен треск веток и доносится ржание лошадей, – доложил мне унтер-офицер из дозора, оставленного мной в лесу.

Я послал в этом направлении разведчиков. Минут через десять они вернулись вместе с молодцеватым взводным – гусаром Белгородского полка. Оказывается, мое донесение уже было передано генералу Каледину, и он приказал выслать взвод, чтобы снять заставу при подходе лавы. Я вывел взводного на опушку леса и показал ему местоположение заставы. Гусары быстро скрылись в лесу. Вскоре послышались два-три выстрела, затем короткое «Ура!», и я увидел удиравших карьером нескольких австрийских улан. Белгородцы стреляли им вслед.

Стрельба вызвала в городке переполох. Заметно было, как заметались по улицам ландштурмисты с повязками на руках, рассыпалась по канаве редкая цепь противника. Я вызвал четырех человек из разъезда, сам взял винтовку у вестового, и мы открыли огонь по двум дворам, где заметили поседланных коней. В это время выглянуло против нас заходящее солнце, будто нарочно, чтобы мешать нашей стрельбе.

Переведя в бинокль на станцию, я заметил суетящихся там железнодорожников, торопящихся отправить грузовой состав в тыл, и тут же послал донесение об этом начальнику дивизии.

Вскоре я услышал знакомый гул идущей на рысях конницы. Обернувшись, я увидел, что в золотистом свете догорающего дня уже сверкали клинки шашек и копья пик подходившей лавы гусар. Австрияки бросились к коням, видно было, как отдельные группы всадников галопом бегут из городка. Каледин, видимо, принял решение атаковать город.

Казалось, что вот-вот – и город будет наш, но не тут-то было. Неведомо откуда появилась австрийская пехота и, поддерживаемая артиллерией, с ходу пошла в контратаку.

Конная атака до подхода нашей пехоты была немедленно отменена, но артиллерийская перестрелка продолжалась до самого вечера.

На следующий день с прибытием пехоты Тарнополь был взят.

Расположились мы по дворам, справа от большой дороги. От пожара на другом конце местечка занялось несколько домов, над которыми колыхалось большое пламя. Наши солдаты вместе с жителями тушили огонь. Через час как-то сразу все потухло, отчего сумерки сгустились до того, что дома и даже высокая кирха потеряли свои очертания.

Нам, офицерам, досталась чистенькая, на редкость аккуратная квартира полицейского чиновника, по-видимому, только что уехавшего со своей семьей. Забавно было читать навешенные на стены картоны с сентиментальными нравоучениями; в спальной висел целый гимн кровати, с откровенным перечислением всех важных и многообразных функций в её службе человечеству.

Легли спать на постелях, матрацах и мягких диванах, подложив под головы наши неизменные резиновые надувные подушки. Пора засыпать – в столовой часы выбивают десять ударов, кукушка в гостиной им вторит…

Проведя совершенно спокойную ночь в Тарнополе, с рассветом начали сборы в дальнейший поход. На большом лугу, у южной окраины городка, построились полки и батареи нашей дивизии.

Трава покрыта росой. Восходящего солнца еще не видно, но башни кирхи и верхушки деревьев начинают уже освещаться его косыми лучами.

На лицах, приготовившихся к походу людей, заметен серый отпечаток от бессонной ночи и предутреннего холодка.

– Ничего, братцы, – подбодрил я своих гусар, – в атаке согреетесь.

Ахтырский гусарский полк, назначенный в авангард, не спеша вытягивался по проселочной дороге, в направлении на запад. Дивизия легко, почти без потерь форсировала реку Серет, но на другом берегу наткнулась на хорошо замаскированную оборону противника.

Белгородские уланы с ходу пошли в атаку, но захватить позиции противника не смогли, и тогда в дело включилась артиллерия, которая ровняла с землей окопы врага до самой ночи.

Утром разведка донесла, что окопы брошены и противник, оставив там множество убитых и раненых, спешно отходит на Запад. По показаниям пленных, позиции обороняли более трех батальонов австрийской пехоты с пулеметами.

Дивизия начала преследование отступаюшего противника. В авангарде по-прежнему шли ахтырцы, которые вскоре настигли арьергард австрийцев и с ходу ввязались в драку, захватив много пленных и оружия. Весь наш дальнейший путь был усеян брошенными зарядными ящиками, винтовками и амуницией, что показывает, с какой поспешностью враг уходил от дивизии.

Вскоре передовой дозор встретила частая ружейная и пулеметная стрельба врага, занявшего холмистые перелески с хуторами в районе Турова.

Разведка доложила, что перед окопамим противника – сплошные проволочные заборы и лесные завалы.

Каледин приказал спешить полки, идущие в авангарде, и вести наступление в пешем строю. Взвод конной артиллерии, следующий при авангарде, быстро развернул орудия и начал пристреливаться по неприятельским позициям.

Наш 4-й эскадрон ротмистра Панаева II состоял в резерве, и в ожидании приказа я с поручиком Игнатьевым, забравшись по скату небольшой насыпи железнодорожного полотна, наблюдаем за происходящим на поле боя. Вокруг – высокая густая трава, испускающая сладкий медовый запах, который привлекает жужжащих над ухом насекомых. В такой обстановке просто не думается о войне, а хочется лишь смотреть, перевернувшись на спину, как по голубому небу плывут белые перистые облака, слушать птиц. К объективной реальности нас возвращает лишь визгливый полет больно жалящих ос – ружейных пуль.

– 2-й эскадрон запутался в проволоке и, кажется, попал под пулеметный обстрел, – оторвал меня от радужных мыслей поручик, – одно благо, что вовремя отошли в лощину.

Я навел бинокль на поле боя и ужаснулся.

Батарея противника открыла беглый огонь по спешившимся белгородским уланам, заставляя кавалеристов искать убежище в лесопосадке.

«Сейчас как никогда была нужна атака пехоты, а не спешившихся кавалеристов, – подумал возбужденно я, – или в лучшем случае необходимо нанести неожиданный удар по правому флангу врага, который проходил вдоль железнодорожной насыпи и не был защищен забором».

Вернувшийся из разведки поручик Дмитриенко, после того как отправил своего унтер-офицера с донесением начальнику дивизии, волнуясь и от этого немного заикаясь, рассказал, что перед нами, кроме нескольких батальонов пехоты и ландштурмистов, стоит неприятельская конница, силою около бригады с одной батареей. Забравшись на холм, он указал, в каком направлении находится австрийская кавалерия. Мы с поручиком Игнатьевым поднялись вслед за ним. С возвышенности нам стала видна вся картина боя.

Влево от дороги для поддержки атаки улан и гусар выходили галопом эскадроны драгунского Стародубского полка. А у дороги на позиции вела огонь батарея Донского артиллерийского дивизиона. Её лихой командир есаул Крюков широким галопом несся в нашем направлении, видимо, в поисках удобного наблюдательного пункта.

В это время подъехал вольноопределяющийся 3-го эскадрона Медяков, посланный с донесением к командиру полка. Во время разговора с ним неожиданно бухнуло два орудийных выстрела. Довольно близко из кустов по другую сторону дороги показались два огонька, и затем немедленно над нами разорвались две шрапнели, будто горох посыпались кругом пули.

Моя нервная кровная кобыла чуть не опрокинулась от неожиданности. Мы спешно съехали с холма. У Медякова и Игнатьева были ранены лошади. Самих их лишь легко царапнуло, а моему унтер-офицеру Есаулову шрапнельная пуля порвала крыло седла. Мы вовремя ретировались, ибо через несколько минут противник беглым огнем накрыл холм, на котором мы только что стояли, видимо предполагая, что на нем находится наблюдательный пункт.

Я сразу же послал унтер-офицера с устным донесением о местоположении до дерзости близко подъехавшего неприятельского артиллерийского взвода, который вскоре был накрыт батареей есаула Седова.

Драгуны Стародубского полка, внезапно атаковав правый фланг австрийцев, прорвали оборону, тем самым дали возможность продолжить лобовую атаку наши гусарам и уланам уже в конном строю.

Развивая наступление, Каледин бросил в атаку и резерв.

Взвод гусар под моей командой в конном строю атаковал эскадрон австрийских улан, которые спешили на помощь пехоте.

– Братцы! Каждый из вас стоит двух улан! – что было сил, крикнул я и, пришпорив коня, ринулся в самую гущу вражеской кавалерии. Уланы, видимо, не ожидали нашего неожиданного наскока и, потеряв в рубке дюжину конников, повернули назад.

В это время подоспела полусотня под командой Панарина II и теперь почти полным составом нашего 4-го эскадрона мы начали преследование бегущих улан.

Видя, что город не удержать, австрийцы начали поспешно отступать по направлению к городу Бржезани.

Полковник Трингам вновь поставил нашему взводу ответственную задачу связи в составе авангарда, и вместе со всей колонной мы свернули направо на грунтовую дорогу.

В ближайшей к городу деревне, из которой только что ушли немцы, были видны свежие следы кавалерийского бивака: разбросаны солома и сено, по улице заметны отпечатки многочисленных подков, всюду валялись банки от консервов.

У придорожной корчмы на длинной скамье, вделанной в стену, расположились генералы Каледин, Кузьмин-Караваев, Франковский, их начальники штабов, которые, раскрыв карты, о чем-то совещались. Вокруг стояли несколько офицеров-ординарцев, к которым присоединился и я.

Было слышно, как генералы обсуждают план дальнейших действий дивизии. Каледин был уверен в том, что, кроме ушедшей перед нами неприятельской кавалерийской бригады, Бржезани занят еще отрядом пехоты с артиллерией и что его придется брать с боем. Было принято решение после тщательной разведки наступать побригадно. Первой бригаде генерала Кузьмина-Караваева наступать с востока, а нашей, генерала Франковского, с северо-востока и с севера. Гусарскому полку Каледин приказал перейти в лес, что севернее города, оставив на месте один эскадрон в наблюдении по опушке.

Мне со взводом дано приказание присоединиться к эскадрону.

Наш полк свернул по просеке направо.

4-й эскадрон остался на месте, выставив наблюдение по опушке.

Перед нами, в долине, раскинулся Бржезани. Как и во многих других населенных пунктах Австро-Венгрии, в городе преобладают темно-красные цвета от кирпича и черепицы, из которых построены почти все островерхие дома и кирхи.

– Господин ротмистр! С городского вокзала на Запад уходит поезд, – доложил я Панаеву, заметив суету у железнодорожного депо, – на станции виден еще один с прицепленным к нему дымящимся паровозом.

– Отправьте посыльного со спешным донесением бригадиру, – приказал ротмистр, – артиллерийским огнем еще можно остановить спешную эвакуацию.

Вскоре к нам на рысях прискакал генерал Франковский с ординарцами. Внимательно осмотрев в бинокль окрестности города и вокзал, он задумчиво промолвил:

– По всей видимости, город занят слабыми силами, и пока противник не пришел в себя и не организовал оборону, необходимо брать его немедленно!

Тут же черкнув в блокноте несколько слов, он отправил свое предложение начальнику дивизии.

Получив приказ Каледина атаковать город с севера силами бригады, генерал направил ординарца к командиру казачьего полка полковнику Жукову. Вскоре казаки продебушировали из леса и развернулись посотенно в лаву.

– А вы без приказа полковника Трингама с нами пойдете? – неожиданно, явно с подвохом, обратился Франковский к Панаеву.

Ротмистр, ни минуты не задумываясь, приложив руку к козырьку, ответил:

– Так точно, ваше превосходительство!

– Ваша задача – поддержать правый фланг казаков, – крикнул на ходу генерал и вместе со своими ординарцами ринулся вслед за казаками.

Слева из лесу, также галопом, выскочили драгуны и, не меняя аллюра, взяли направление на станцию.

Гусары, взяв шашки и пики к бою, галопом нагнали казаков и вместе с ними помчались на врага. Неожиданно перед ними вырисовалась широкая канава. Вот здесь-то и сказалось обучение мирного времени. Эскадрон с маху взял препятствие. Застряло лишь два гусара-первогодка на молодых лошадях.

А навстречу нам изредка посвистывали пули, слышался приближающиеся грохот вражеской артиллерии. Повернув голову налево, я увидел батальную картину редкой красоты: вся широкая долина была полна стремящейся к городу рассыпанной конницей.

Не ожидая такой атаки, пехота, не успев закрепиться, бросая оружие и боеприпасы, начала поспешное отступление. Вслед за ней ретировалась и кавалерия. В улицы небольшого чистенького городка втягивались со всех сторон эскадроны. Дозорные, с винтовками в руках, всматривались в окна городских домов. На площади еще отстреливались ландштурмисты в штатском, с повязками на рукавах. Вдоль тротуара то там то здесь лежали убитые австрийские уланы и пехотинцы с окровавленными лицами.

Казаки и наш эскадрон стали на площади и спешились. Посреди в сквере возвышалась кирха. Оттуда вышел пастор и о чем-то говорил с бригадиром.

Наш эскадрон стоял подле ресторана с большой верандой. Взяв нескольких кирасир, я вошел вовнутрь. Столы были накрыты. В углу стояло пианино с открытыми нотами и на нем лежала скрипка со смычком. Спустившись в кухню, мы нашли на горячей еще плите куски свинины и целую гору вареного картофеля. По приказу ротмистра Панаева все это было вынесено наверх и разделено между гусарами. Я с удовольствием наблюдал, с каким аппетитом уплетался нежданный обед за весь день ничего не евшими людьми.

Получив приказание выставить охранение на окраине города, гусарский полк выступил по шоссейной дороге в западном направлении.

При выходе из города полк нагнал генерал Каледин и приказал выслать два взвода на юго-запад, осмотреть рощи у пригородного селения и послушать, не доносятся ли звуки боя с юго-востока.

– Выполнив задачу, взводам возвращаться к полку, – добавил генерал, – донесения посылать в Бржезани, в штаб дивизии.

По распоряжению полкового командира поручик Игнатьев с 3-м взводом и я с 4-м, выставив передовые и боковые дозоры, порысили в указанном направлении. Первые два километра мы шли вместе, то и дело натыкаясь на австрийские дозоры и небольшие разъезды, которые при виде нас немедленно ретировались. Вскоре, разделившись, мы разошлись в стороны. Недалеко от пригородного села взвод обстреляли, но безрезультатно. Я не стал ввязываться в бой, втянулся в лес и вышел к селу, занятому противником с другой стороны. Было очень трудно определить его силы. Ясно было лишь, что перед нами кавалерия. В это время я заметил спокойно подходящего по дороге Игнатьева со своим разъездом и тут же послал к нему человека, дабы вовремя предупредить о противнике. Игнатьев прислал моего вестового обратно с запиской о том, что видит небольшое количество австрийских кавалеристов. Он предложил атаковать село с разных сторон. Сказано – сделано!

Третий взвод, развернувшись лавой, стал продвигаться к деревне. Оттуда послышались одиночные выстрелы. Тогда я перешел по лесу вправо с целью обхватить застрявших в деревне австрийцев. Вдоль дороги, идущей в село, развернув лаву, я повел своих гусар рысью, переходящей в галоп. Нападения с этой стороны противник явно не ожидал. В панике австрийские конники стали выскакивать из села и широким галопом уходить на юго-запад. К нашему вещему удивлению, перед нами промчалось не менее эскадрона. Мы с двух сторон с криками «ура» вскочили в деревню. Здесь, как мы ни прислушивались, звуков боя с юго-востока до нас никаких не доносилось. Пора было возвращаться к полку. Написав донесения, мы направились в обратную дорогу.

В нескольких дворах пригорода расположился наш эскадрон. Солнце уже зашло, но в окнах еще отсвечивается багровый отблеск заката. Жители все ушли. Переполох, видимо, был большой, так как еда, пиво, домашняя птица по дворам – все это ими было оставлено. Направляемся в дом, что занял штаб полка.

– Господин полковник, 3-й и 4-й взвод приказ выполнили, – доложил командиру я, как старший по команде, – никаких признаков боев на юго-западном направлении нами не выявлено. Люди и кони целы! Вражеские дозоры вокруг так и кишат. Мы повстречали таковых не менее десятка. В бой с ними не встревали. Правда, после внезапного обстрела австрийцами пришлось занять село…

– Спасибо за службу, господа офицеры! – удовлетворенно воскликнул Трингам, выслушав доклад, – а теперь отправьте в штаб дивизии донесение и можете отдыхать!

Игнатьев и я направились по шоссе к месту нашего ночлега. Стало прохватывать холодком. Поднялся сырой росистый туман и окутал всю нашу пригородную деревеньку. Ночь темна, как чернила. Перекусив, чем бог послал, мы улеглись на специально расстеленное денщиками сено. В тылу то и дело раздавались звуки ружейно-пулеметной стрельбы. Темная ночь, туман, редкое охранение и постоянная на нем стрельба – создают тревожное настроение. Но усталость берет свое, и вскоре я уже вижу во сне свою ненаглядную Анастасию…

Так прошли первые дни моей жизни и службы на войне».

Дочитав последние строки, Степан в отчаянии стукнул кулаком по столу.

«До каких пор мы, специально подготовленные для войны люди, будем прозябать в этом богом забытом месте, – удрученно подумал он, – в то время как все офицеры бьют, не щадя жизни, немцев и австрияков!»

– Что там – тревога что ли? – спросил проснувшийся от резкого звука удара по столу поручик Кравцов.

– Если бы тревога! – воскликнул возбужденно Степан, – тогда бы хоть ненадолго развеялись. А то от служебной текучки прямо хандра берет. Ведь не для того все мы, господа офицеры, осваивали военные азы, морально и физически к войне готовились, чтобы в то время, когда надо защищать Господа нашего, царя и Отечество, мы в самой мирной обстановке будем перечитывать репортажи с фронта…

– А-а, ты вот о чем, – растягивая слова, сладко потянулся поручик, – так можешь собираться на войну!

– Такими словами не шутят! – воскликнул удивленно Степан.

– А я и не шучу, – ответил убежденно Кравцов, – накануне получен положительный ответ на обращение офицерского собрания полка к Государю императору об отправке на фронт. В Ставке решают, куда нас направить – на Северный или на Южный фронт!