Владивосток. Август – сентябрь 1914 года

1

С побережья Амурского залива хорошо просматриваются очертания красивейшего в окрестностях Владивостока полуострова Де Фриз, окруженного морем. Пологие холмы полуострова заросли густым девственным лесом, низины волей немногочисленных хозяев превратились в заливные луга и парки. Не каждый состоятельный горожанин мог позволить себе завести там небольшое поместье. А уж те, у кого было достаточно средств, строили великолепные, просторные одно-двухэтажные на каменных фундаментах дома, крыши которых венчали изящные шпили, а роскошные палисадники украшали клумбы из самых экзотических цветов и растений, привезенных из Америки.

При въезде на полуостров сразу же бросается в глаза аллея, ведущая к кургану, недалеко от которого находятся полуразрушенные, заросшие плющом и кустарником руины бывшего Новогеоргиевского имения, игравшего когда-то значительную роль в социальной и экономической жизни Владивостока. Степан с детских времен помнил, какие в Новогеоргиевском организовывались праздники и пикники. С особой радостью в душе вспоминал он прогулки с родителями, купанье в море, катанье на лодках, на лошадях, участие в спортивных играх. Атмосферу уюта этого райского места создавала нетронутая природа, которая удивляла всякого своим разнообразием. Именно великолепие пейзажа и связанные с ним трогательные, идиллические воспоминания сделали это имение маленьким раем в сердцах многих его обитателей.

Нынешний же, довольно запущенный вид усадьбы навеял грустные мысли о былом. От отца Степан знал, что много лет назад в штормовую погоду у полуострова перевернулась лодка с молодой компанией, среди утонувших оказались молодая девушка, любимая дочь владельца Новогеоргиевского – купца Де Фриза. Безутешный отец похоронил своё дитя в самом красивом месте полуострова, на кургане. Вскоре спешно продав всю недвижимость, он покинул полуостров и больше сюда никогда не возвращался. С тех пор веселая и беспечная жизнь на этом райском клочке земли, омываемом теплым и ласковым морем, со временем замерла.

И хотя Степан видел вокруг все те же обширные морские просторы, заросшие лесом холмы и изумрудные от сочного травостоя долины, нынешний поселок со своими милыми домиками и садами уже не представлял картину, отражающую все великолепие бурной жизни приморской усадьбы, когда-то не уступавшей знаменитым поместьям западной части Российской империи.

После окончания училища, после того как безвременно скончалась мать, а израненный в Русско-японской войне отец ушел в отставку, Степан по прибытии в Приморский драгунский полк Раздольненского гарнизона лишь несколько раз был в городской квартире Пашкова-старшего во Владивостоке. Еще реже он бывал в небольшом поместье, которое находилось на полуострове Де Фриз, где отец обычно жил только летом. Служба, повседневные дела и заботы отнимали слишком много времени. Всякий раз, как только получал от отца письмо с подробным описанием хозяйственных и финансовых дел, он порывался съездить в родные пенаты, но нескончаемые заботы по службе непременно отвлекали его от этой ностальгической мысли. И так продолжалось до следующего письма.

И вот, наконец-то он в своем родовом поместье. Коляска, запряженная орловским рысаком и управляемая довольно расторопным возницей, наконец-то доставила Степана из Раздольного к домашней часовне, златоглавой свечой возвышающейся у самого въезда в отцовскую усадьбу.

Грустные мысли, навеянные воспоминаниями детства, не оставили Степана и при виде отцовского дома, который совсем обветшал. Некогда белоснежные стены дома, покоящиеся на надежном каменном фундаменте, поблекли, деревянные балясины на балконах потрескались, окна под элегантными навесами уже не смотрели на мир открыто, как раньше в его детстве, а подсматривали через частые щелочки жалюзи.

– Хвала тебе Господи! Вот я и дома, – чуть слышно промолвил он и трижды перекрестился.

Радость встречи с приютом юных лет была недолгой. Одного взгляда его пытливых глаз было достаточно для того, чтобы сделать неутешительный вывод: отчий дом, словно старый ветеран, вышедший в отставку и всеми забытый, начинает дряхлеть.

«Нет ничего трагичнее пустующей усадьбы», – тоскливо подумал Степан, пристально разглядывая обветшавшую и потому еще более дорогую сердцу свою родовую обитель, уютно разместившуюся на возвышенном берегу моря. В наплывающих с близлежащих холмов сумерках, только-только начинавших окутывать усадьбу, окна особняка и каменных галерей, примыкавших с обеих сторон к дому «в полуциркульном виде», глядели на белый свет темными глазницами. Только во флигеле для прислуги тускло светилось небольшое оконце. Опустевшее и уже начавшее ветшать без надзора хозяина поместье скрашивали лишь пышные цветники с фигурными клумбами из тюльпанов, лилий, левкоев, мальв и резеды, так любимых матерью.

Главной достопримечательностью поместья был сад. С дороги были видны прогнувшиеся почти до самой земли, густо унизанные плодами ветви яблонь.

«Надо распорядиться, чтобы приказчик мужиков нанял. Давно пора подпорки ставить», – по-хозяйски подумал Степан, неторопливо выбираясь из остановившейся напротив парадного крыльца коляски.

Корнета встретил приказчик Ливанов, крупного сложения рыжебородый мужик, сын кормилицы и друг детских игр и шалостей.

– Ну что, Акинфий, соскучился небось?

– Соскучился! Соскучился, батюшка Степан Петрович! Заждались мы вас. Уж и не верилось, что вы наконец-то осчастливите нас своим присутствием.

Ливанов смахнул рукавом выступившие в уголках глаз слезы искренней радости.

– А батюшка Петр Ильич где быть изволит?

– А где же вашему батюшке Петру Ильичу быть, как не в своем кабинете. Все пишет ученый человек.

– А расскажи мне, братец, как кормилица моя, а твоя матушка, Агриппина Дормидонтовна, поживает?

Приказчик скорбно опустил глаза долу.

– Во сырой земле покоится матушка Агриппина, – с надрывам в голосе промолвил Акинфий, – вот уже второй год пошел, как снесли сердешную на церковный погост.

– Прости, братец, я не знал, – Степан дружески похлопал приказчика по плечу. – Помянем как-то кормилицу ласковую мою, – сочувственно добавил он, проходя в переднюю.

Все в родительском доме было до боли знакомо, навеки запечатлевшись в памяти. После передней начинался длинный зал, составляющий один из углов дома, с частыми окнами в двух стенах и потому, несмотря на сумерки, светлый, как оранжерея.

В глухой капитальной стене зала было двое дверей. Первая, низкая, вела в темный коридор, в конце коего была девичья и черный выход во двор. Вторая такого же размера дверь вела из гостиной в детскую и далее в спальню, составляющую другой угол дома. Эти комнаты и поперечная часть зала были обращены к цветнику. Зал и комнаты были уставлены мебелью красного дерева. В двух простенках между окнами висели зеркала, а под ними тумбочки, напротив углового дивана сиротливо стоял ломберный стол, по обеим сторонам которого симметрично стояли два ряда неуклюжих кресел. Почти вся эта мебель была покрыта белыми чехлами.

В спальне, как и прежде, стояла просторная кровать, полумягкая клеенчатая софа, и в том же углу этажерка с лучшим хозяйским чайным сервизом, затейливыми дедушкиными бокалами, фарфоровыми куколками и подобными безделушками.

Просторный отцовский кабинет, выходящий окнами в сад, располагался на втором этаже. Из гостиной к нему вела витая лестница, отделанная мореным дубом.

Степан, нетерпеливо перескакивая через две ступеньки, заскочил на второй этаж и постучал в дверь.

– Входите, – прозвучал знакомый бас отца.

– Здравствуй, отец! Я рад, что ты здоров и по-прежнему чем-то увлечен.

– Здравствуй, сынок! Я тоже рад тебя видеть. Как служба?

– Прекрасно. На пасхальных конных состязаниях я был первым. Командир полка назвал меня молодцом!

Обнявшись, отец и сын подошли к столу.

– Что это у вас за хлам на столе навален?

– Это не хлам, а достаточно значимые для меня вехи военных походов, наличествующие для освежения памяти. Вот этот маленький кинжал в серебряных ножнах – память о китайском походе по усмирению Ихэтуаньского восстания, больше известного как «боксерское», а вот это – осколок японского снаряда, который из меня вытащили в лазарете. Вот эта пробитая пулей фляжка – тоже напоминание о Русско-японской войне…

– Неужели вы наконец-то решили завершить писательский труд и рассказать миру о своих боевых походах?

– Ты прав, сын. Все лето я желаю провести в объятиях Клио.

– Капризной девы, что «прошлых времен дела вещает потомству», – продекламировал Степан.

– Это ты верно заметил, именно капризной девы, и потому боюсь, что сумею уделить тебе слишком мало времени.

– Не беспокойтесь, долго не задержусь. Я лишь хотел повидать вас перед отбытием с полком на Запад.

– Я слышал от своих коллег артиллеристов, что части Раздольненского гарнизона остаются для охраны Приморья…

– Нет, после того как командир полка напрямую обратился к шефу полка Цесаревичу Алексею и Государю императору с настоятельной просьбой офицерского собрания отправить полк на фронт, из военного ведомства пришла телеграмма о направлении полка в распоряжение Ставки Верховного главнокомандования. Офицерам уже объявлен график движения наших воинских эшелонов. Так что через несколько недель Приморский драгунский полк покинет пределы края. Боюсь, что больше времени попрощаться с вами у меня больше не будет.

Петр Ильич внимательно всмотрелся в обветренное, загоревшее лицо сына, словно стараясь получше его запомнить.

– Драгунский офицер должен защищать Родину в бою, а не на берегу теплого моря! Благословляю тебя на ратный подвиг во имя Бога, Царя и Отечества! – с гордостью промолвил он и, перекрестив Степана, возвратился к прерванной работе.

Степан перед тем как сесть в кресло, стоящее в темном углу за шкафом, осмотрелся.

Все в кабинете было, как много лет назад, когда отец ненадолго пускал его туда за какой-нибудь книгой.

Просторная комната был уставлена шкафами с книгами и стеллажами, где размещались самые разнообразные предметы, привезенные отцом с войны и из дальних странствий. В углу стоял просторный кожаный диван, которой частенько служил хозяину удобной кроватью. У самого большого окна стоял письменный стол, покрытый зеленым сукном. На этом столе стояла купленная когда-то отцом на богатом Харбинском базаре настольная лампа, основу которой составляла резная лазуритовая колонна, увенчанная фигуркой слона, выточенного искусными индийскими мастерами из слоновой кости. Украшенная фигурным абажуром из плотной ткани, обрамленной по периметру разноцветными бусинками, она была главной достопримечательностью кабинета.

После дальней дороги хотелось хоть немного отдохнуть, и Степан, обозрев кабинетный интерьер, устало плюхнулся на мягкое кресло, ощущая во всем теле истинное блаженство. Блаженство от того, что наконец-то добрался до своего родового гнезда, что отец здоров, что, выйдя в отставку, он занимается самым важным для военного отставника делом – пишет мемуары о Русско-японской войне. Здесь, в этом уютном отцовском кабинете, где все напоминало ему о детстве и юности, он почувствовал непередаваемое блаженство. Не мешая отцу в работе, Степан задремал.

Вечерело. Петр Ильич включил лампу.

В этом уютном кабинете, где все напоминало ему о далеких походах и странствиях, артиллерист чувствовал себя настоящим ученым, русским Колумбом Востока, а вместе со своим огромным багажом житейской мудрости – Шопенгауэром, наконец. Свет лампы и множество отраженных от искрящихся бусинок лучиков заполнили все пространство кабинета, создав на мебели, стенах и потолке свою маленькую пестрозвездную вселенную, в которой мысли текли последовательно, плавно переходя от одного предмета исследования к другому, не теряясь в лабиринте бесконечности.

Но недолго блаженствовали душа и тело ветерана. Свет вдруг погас, и комната погрузилась в кромешную тьму.

– Акинфий! – прокричал, выходя из состояния творческой эйфории, Петр Ильич.

– В чем дело? – спросил удивленно Степан, сбрасывая дрему.

– Электричество отключили, – недовольно пробурчал отец.

Дверь открылась. На пороге вместо приказчика появился шустрый малый с зажженной свечой в руках.

– Ты кто? – спросил хозяин, с удивлением разглядев в колеблющемся пламени лицо мальца.

– Дениска я! Акинфия-приказчика сын, – гордо произнес парень и, предупреждая следующий вопрос, шмыгнув носом, добавил: – Авария второго дня на станции случилась. Так теперь иногда свет отключают.

«Ладный сын у приказчика, – одобрительно подумал Петр Ильич, присматриваясь к парню, которого он помнил еще босоногим мальчишкой. Сейчас перед ним был рослый, курчавый юноша со вздернутым твердым носиком, крупными темно-голубыми глазами и необыкновенно бойким выражением лица.

Дениска, не обращая внимания на изучающий взгляд хозяина, быстро и без суеты зажег керосиновую лампу и свечи, торчащие из стоящего подле стола бронзового канделябра.

– Я больше не нужен, ваше благородие? – спросил он, проворно управившись со своими делами.

– Постой, не торопись, – остановил его тот, – скажи-ка мне лучше, чем отец твой сейчас занят.

– На кухне он. Повариху, небось, подгоняет, чтобы скорее праздничный ужин сготовила, – выпалил парень. – Батяня, ведая, что ваше благородие в кабинете научными трудами занимается, приказал мне на всякий случай стать с зажженной свечой у двери. Вот я и пригодился, – с достоинством добавил он.

– Да-а-а, – улыбнулся Петр Ильич, – отец твой всегда отличался умом и сообразительностью. Если ты в него, то я был бы этому искренне рад, – добродушно сказал он. – Аз, буки, веди знаешь?

– Как же, барин, не знать… знаем!

– И расписаться можешь?

– Могём! Я, как-никак, с похвальным листом за отличные успехи окончил церковно-приходскую школу, – с гордостью ответил Дениска. – Учитель наш Сидор Спиридонович советовал мне учиться дальше в реальном училище. Но отец не дал на то своего благословения.

– Почему? Денег, наверное, пожалел на учебу.

– Да нет! Просто дом ваш не на кого оставить, – заступился за отца парень. – О деньгах разговор не шел. За отличные успехи от Уездного земства мне полагалась на учебу безвозвратная субсидия, – обстоятельно объяснил он.

– А хочешь продолжить учебу? – поинтересовался Степан.

– Как не хочу? Хочу! – загорелся тот. – Отпустил бы батька, так я, как Михайло Ломоносов, пешком бы до городского училища добрался.

– Ладно, ступай! Я переговорю с отцом твоим, – пообещал Петр Ильич. – Да передай ему, чтоб через полчаса ужин был готов. Уже очень проголодались мы со Степаном. Наверное, целого быка бы съели.

– Не извольте беспокоиться, барин. Стол будет накрыт вовремя, – радостно воскликнул Дениска и тут же исчез в полутемном проеме двери, словно его в комнате и не было.

– Смышленый малый, – удовлетворенно сказал Петр Ильич. – Такой при достойном обучении многое может сделать для Отечества своего. Да и здесь, в хозяйстве, пригодится…

2

Степан проснулся с первыми петухами. Распахнув настежь окно спальни, он глубоко вдохнул прохладный, влажный еще воздух.

«Густой и ароматный, хоть на хлеб мажь», – блаженно потягиваясь, подумал он о знакомом с детства, терпком, настоянном на аромате росных трав духе, поутру окутавшем усадьбу.

Солнце только-только выглядывало из-за горной гряды, освещая теплым, искрящимся золотом верхушки деревьев. Отраженный от оранжереи лучик незаметно проскользнул в комнату, пробежал по никелированным шарикам, венчающим спинки кровати, рассеивая сонный полумрак. Потом он внезапно резанул Степана по глазам, разгоняя последние остатки дремы.

«Что ж, это хороший знак», – подумал он, окончательно просыпаясь, и, накинув на плечи просторный шелковый халат, направился во двор к колодцу, у которого на скамейке уже стоял наполненный до краев водой медный таз.

«Не забыл Акинфий моей утренней привычки», – с благодарностью подумал он.

Не успел корнет как следует поплескаться, а из флигеля павой выплыла светловолосая полнотелая красавица, держа на вытянутых руках рушник.

Поклонившись в пояс, девушка протянула расшитое петухами полотенце Степану.

– Не погнушайтесь, Степан Петрович, сама вышивала, – грудным голосом тихо промолвила она, потупив взор.

Приняв рушник, он с удовольствием окутал тонким, пахнущим лавандой холстом лицо. Потом растянул рушник на руках, искренне любуясь искусно вышитыми красными петухами, клюющими смородину.

– Как звать-то тебя, милая?

– Стеша я. Прокопия-лесника дочка.

– Стешенька, – ласково промолвил Степан. – Помню, помню отца твоего. Хороший лесничий. Да и ты, я вижу, не только красавица, но и мастерица знатная, – добавил он, возвращая рушник.

– Благодарствую, барин, на добром слове, – ответила девушка. И тут же, зардевшись до кончиков волос, комкая в руках влажный холст, стремглав кинулась к флигелю.

Провожая взглядом ладную и румяную красавицу, Степан подумал о своей Аннушке. Каково ей будет в далеком Петербурге, пока он будет воевать? Не лучше бы было подать рапорт о предоставлении отпуска по семейным обстоятельствам, по приезду в Петроград повенчаться с Анной, а потом отправить ее во Владивосток к отцу? Нет и еще раз нет – отец против их женитьбы. Когда Степан написал ему о том, что сделал Анне предложение руки и сердца, старик разразился гневным письмом, обвиняя сына в неуважении к родителям и заранее осуждая его за столичную невесту. Мать-де уже подыскала ему прекрасную, благовоспитанную и порядочную девицу из высшего владивостокского общества с солидным капиталом в придачу.

Степан не стал отвечать на это письмо.

На похоронах матери они помирились, но отец продолжал настаивать на кандидатуре невесты, присмотренной матерью, и даже попытался свести их вместе. Видя, что у него ничего не получается, Петр Ильич на время оставил попытки, но продолжал раздраженно ворчать о том, что невестка из местного общества ему предпочтительней. Поэтому Степан отмел мысль о переезде Анны во Владивосток. Да и еще неизвестно, оставит ли она после женитьбы столицу, если узнает, что в доме его отца будет нелюбимой невесткой.

«Так что с женитьбой надо повременить, – подумал Степан, – тем более, что еще неизвестно, что со мной на фронте станется. Ведь драгуну в конной атаке побывать – не на гулянку сходить!»

Решив отложить разговор об Анне на самый последний момент, Степан, сделав свой туалет, спустился в столовую.

– Петр Ильич работал допоздна и теперь отдыхает, – объявил Акинфий, отвечая на вопрос, почему на столе лишь один прибор.

После завтрака Степан, зная о том, что отец домом заниматься не любит, решил лично окинуть своим хозяйским взором дом и усадьбу, чтобы отдать необходимые распоряжения. Колыванов, узнав о намерениях молодого барина привести родное гнездо в порядок, тут же услужливо предоставил ему перечень работ, необходимых для поддержания хозяйства и дома в самом лучшем виде. На все про все требовалось не меньше тысячи рублей. Таких денег у Степана на руках не было. По словам Акинфия, не было таких денег и на счету отца во Владивостокском отделении Государственного банка.

– Что же делать? – озабоченно спросил Степан, с надеждой глядя на приказчика.

У Акинфия ответ был наготове:

– Не печальтесь. Намедни в имение купец Шушарин наведывался. Спрашивал, не хочет ли барин запродать свою таежную делянку, что была выделена губернатором для строительства дома. Может быть, съездить за ним?

– А что отец говорит об этом предложении?

– Сказал, что подумает.

– А что, большая заимка?

– Десятин двадцать будет. Но плохо, что на самом отшибе находится. Вот и повадились туда мужики по дрова ездить. Я третьего дня туда наведывался, видел свежие порубы. С десяток хороших лесин христопродавцы срубили и вывезли. Жаловался приставу, да тот за расследование взятку нагло требует. Я отказал. А как же. Ведь у меня каждая копейка на счету…

– И правильно сделал, – удовлетворенно промолвил Степан, – я сам с ним поговорю. А сколько там, по-твоему, леса наберется?

– Ядреного соснового и кедрового кругляка, я думаю, не меньше трех тыщ кубических саженей будет, да дров березовых вдвое меньше выйдет.

В ходе подготовки к передислокации полка на Запад Степан по приказанию эскадронного командира ротмистра Гребенщикова занимался хозяйственными вопросами, и ему частенько приходилось сталкиваться с купеческими подрядчиками. Общаясь с торговцами, корнет уяснил главное, что если самым тщательным образом не проверять все поставленное ими имущество и продукты, то можно многого недосчитаться. И потому вникал во все финансовые и торговые вопросы, которые многие офицеры почему-то считали делом для себя недостойным. А ведь потом в походах и сражениях помогали выжить драгунам именно те десятки пудов продовольствия и фуража, которые ему удавалось вытребовать у прижимистых торговцев.

Вот и теперь, намереваясь продать таежную заимку, Степан решил заранее узнать ее настоящую цену.

– А сколько дают за кубическую сажень кругляка в городе? – спросил он у приказчика.

– Староста Матвеевки в городу недавно был, приценивался. Хочет новую избу себе сложить. Говорит, что кубическую сажень ошкуренных бревен купцы продавали по полтиннику. Но на корню будет стоить поменьше. А за дрова больше гривенника не дадут, – добавил Акинфий со знанием дела и, вытащив из внутреннего кармана записную книжку, принялся с помощью карандаша что-то высчитывать, то и дело морща лоб. – Так что выходит, если на корню, рублей на девятьсот, не меньше, – подвел итог приказчик и вопросительно взглянул на офицера.

– Так что ты предлагаешь мне – продать эту заимку? – задумчиво спросил тот.

– С ведома Петра Ильича, пренепременно! А то мужики в округе совсем распоясались, так и норовят чужое захапать. А на полицию надежда маленькая.

– Хорошо, я сегодня же поговорю с отцом! – пообещал Степан.

Отец после позднего завтрака вновь заперся в своем кабинете и долго не отвечал на стук. Наконец раздался недовольный бас:

– Ну, кому я там еще понадобился?..

Дверь открылась и, увидев на пороге Степана, Петр Ильич продолжил потеплевшим голосом:

– А-а, это ты, сынок. С утра хорошо пошло, – вернувшись к письменному столу, он похлопал рукой по рукописи.

– Я бы хотел ненадолго отвлечь вас по хозяйственному вопросу…

– С хозяйственными вопросами к Акинфию, – в голосе отца снова зазвучало недовольство.

– Но этот вопрос требует вашего участия, – настаивал Степан.

– Зачем ты отрываешь меня от творческого процесса? Ну ладно, говори, в чем дело?

– На ремонт дома нужны средства, коих у нас нет. Так вот, Акинфий предлагает продать лес, что на таежной заимке…

– Да, он говорил мне что-то об этом, да я боюсь, что купчишки облапошат нас, задешево сторгуют.

– Если вы не против, то я прослежу за тем, чтобы мы не продешевили.

– Ну ступай, ступай, не отвлекай меня от важного дела. Встретимся на обеде. Ты до обеда не уедешь, я думаю, в полк?

– Нет, рара, я собираюсь отъехать вечером.

Выйдя из кабинета, корнет решительно заявил приказчику:

– Вези своего купца. Только торговаться с ним сам будешь.

– Знамо дело, – согласился Акинфий, – не барское это дело со всякими купчишками якшаться.

Торг продолжался не меньше часа. Степан слышал, как приказчик и купец спорили о цене, то доходя до крика, то ненадолго умолкая, чтобы перевести дух. Наконец управляющий, явно довольный собой, предстал перед Степаном:

– Семнадцать рублев выторговал я у этого христопродавца, – радостно объявил он, подавая купчую.

– Молодец, – похвалил его Степан, – а семнадцать рублев я презентую тебе за удачную сделку. Не зря же ты глотку драл.

– Премного благодарствую, барин, – со слезой благодарности в голосе поклонился Акинфий. – Купец вас там ждет, хочет что-то сказать, – добавил он, указывая в окно.

– Чего ему от меня еще надо? – снисходительно взглянув на стоявшего во дворе торговца, спросил корнет.

– По закону купчую должен губернский секретарь заверить, вот он и ждет, маракуя, что вы тотчас же к начальству наведаетесь.

– Скажи ему, пусть приходит завтра к обеду. Перед отъездом в полк я постараюсь все уладить.