Красное Село. Июнь – август 1913 года

– Из Главного штаба пришли списки вакансий для нашего выпуска! – громогласно объявил вахмистр Школы Демченко на утреннем построении.

– Дождались!

– Наконец-то!

– Скорей бы Преображение Господне! – послышались со всех сторон возбужденные голоса «корнетов».

– Тихо, господа «корнеты»! – прозвучал негромкий голос «земного бога», и шум сразу же стих. – После утреннего чая взводных вахмистров прошу зайти ко мне за копиями списков для предварительной разборки вакансий в соответствии со званиями и старшинством баллов.

Перед началом занятий взвод под командованием вахмистра Пашкова собрался в классе. «Корнеты» шумно переговаривались, с нетерпением погладывая на дверь, где с минуты на минуту должен был появиться вахмистр Школы Демченко с долгожданным списком.

При появлении вахмистра Школы юнкера соскочили со своих мест и толпой ринулись к нему.

– Господа юнкера! Смирно! – раздался отрезвляющий толпу голос Демченко. – Всем оставаться на своих местах! Я буду вызывать вас в соответствии со званиями и старшинством баллов.

Дождавшись, пока юнкера рассядутся по своим местам, «земной бог» взошел на кафедру и, расправив лист, начал:

– Первым не только по званию, но и по старшинству баллов в эскадроне является командир взвода вахмистр Пашков, – торжественно объявил он, – вы пожелали выйти в Приморский драгунский, Его Высочества Цесаревича Алексея полк!

– Так точно, господин вахмистр! – отчеканил Степан, вытянувшись во фрунт.

– Но вы записались также в Пензенский запасной кавалерийский полк и Ахтырский гусарский полк. Во всех трех полках для вас имеются вакансии субалтерн-офицеров. Так что можете выбирать! Я бы все-таки порекомендовал вам еще раз хорошенько подумать и выбрать Ахтырский гусарский генерала Дениса Давыдова, Её Императорского Высочества Ольги Александровны полк…

– Благодарю за совет, господин вахмистр! – воскликнул Степан, – но я своего решения выйти в Приморский драгунский полк не изменю!

– Так и запишем, – удовлетворенно промолвил Демченко и, сделав свою отметку в списке, добавил: – За то, что вы не меняете своих решений и едете на Дальний Восток, я стал уважать вас еще больше!

– Я благодарен вам за это, господин вахмистр, – искренне промолвил Степан.

Командирам второго и третьего отделения, портупей-юнкерам Коротаеву и Григорьеву, пожелавшим выйти в гвардию, после зачитывания благоприятных отзывов от адъютанта кавалергардского полка, были предложены вакансии субалтерн-офицеров.

– Четвертым в списке по старшинству баллов у нас юнкер Доронин, – объявил взводный. – Вы пожелали выйти в Ахтырский гусарский генерала Дениса Давыдова, Её Императорского Высочества Ольги Александровны полк!

– Так точно, господин вахмистр! – радостно выпалил Терентий, вскакивая из-за стола.

– Вам повезло, – удовлетворенно сказал вахмистр, – ваш друг, к моему большому удивлению, отказался от гусарской вакансии – и теперь должность субалтерн-офицера ваша!

– Благодарю, господин вахмистр!

– Не меня благодарите, а вахмистра Пашкова, – деловито заметил Демченко, продолжив предварительную разборку вакансий.

Несмотря на то что не все были удовлетворены выпавшими на их долю вакансиями, в Славной Школе чувствовались праздничное настроение и искренняя радость «корнетов», удовлетворенных исполнением своей мечты – стать вскоре офицерами Русской императорской армии.

Но эйфория от предварительной разборки вакансий быстро прошла. Несмотря на то что все выпускники знали, куда кто выходит, а все же сердце тревожно сжималось. Юнкера с нетерпением и страхом ждали официальной разборки вакансий, окончательного решения своей офицерской судьбы.

И вот настал судьбоносный день окончательного решения будущего каждого юнкера. В пустом бараке был установлен длинный стол, за которым заняли места командир эскадрона и сменные офицеры. Юнкера заходили повзводно.

– Господин полковник, юнкера первого взвода для официальной разборки вакансий построены! Докладывает вахмистр Пашков.

– Вольно! – скомандовал полковник Митин, внимательно вглядываясь в напряженные лица своих воспитанников.

– Первым по старшинству баллов вызывается вахмистр Пашков, – тепло, по-отечески взглянув на одного из лучших своих воспитанников, по-командирски четко произнес он.

Степан вышел из строя и, поедая глазами начальство, доложил:

– Вахмистр Пашков пожелал выйти в Приморский драгунский, Его Высочества Цесаревича Алексея полк!

Сидящий справа от командира эскадрона ротмистр Панаев подал полковнику лист вакансий и что-то ему сказал, указывая глазами на Степана.

– Ваш выбор – это выбор истинного кавалериста и настоящего русского патриота, – сказал задумчиво Митин, – но вы записались также в Пензенский запасной кавалерийский полк и Ахтырский гусарский полк. Во всех трех полках имеются вакансии субалтерн-офицеров. Так что я даю вам последнюю возможность выбрать, например, славный Ахтырский гусарский генерала Дениса Давыдова, Её Императорского Высочества Ольги Александровны полк…

– Благодарю за совет, господин полковник! – уверенно воскликнул Степан, – но я своего решения выйти в Приморский драгунский полк не изменю!

– Я всегда уважал вас, как человека чести, а после прозвучавших сейчас ваших решительных слов уважаю еще больше! – удовлетворенно промолвил Митин, делая отметку в листе вакансий.

Четко развернувшись на месте, Степан на негнущихся от волнения ногах вышел из барака и устало сел на верхнюю ступеньку крыльца.

К нему сразу же подбежали товарищи, имеющий менее высокие баллы, и наперебой начали задавать вопросы:

– Не урезало ли начальство количество вакансий?

– Учитывается ли предварительный разбор вакансий?

– Как настроен командир эскадрона? – казалось, вопросам не будет конца, но видя, что Степан, постепенно приходя в себя, лишь виновато улыбался и пожимал неопределенно плечами, они быстро от него отстали.

Вышедший с покрасневшим словно из бани лицом Терентий тоже ничего определенного сказать не мог, и юнкера в ожидании своей очереди, негромко переговариваясь, направились в тень.

– Ну, что господин гусар, вас можно поздравить? – спросил Степан вставая.

– У меня, откровенно говоря, сердце в пятки ушло, когда полковник посоветовал тебе пересмотреть выбранную вакансию, – признался Терентий.

– Ты же прекрасно знаешь, что я своих решений не меняю, – сказал Степан, – поздравляю новоявленного гусара!

– А я поздравляю новоявленного драгуна! – радостно воскликнул Терентий и крепко-крепко облапил друга.

С этого дня в эскадроне начались хлопоты по заказу обмундирования, сапог, фуражек, парадных шапок и касок, офицерской амуниции, седел, белья и много чего другого. В бараках частыми гостями стали известные в Петербурге портные, сапожники, шапочники, перчаточники. То и дело слышались имена – Каплан, Игнатовский, Климов, Херкус и другие.

Степан по совету Терентия многие офицерские вещи покупал в 1-й Артели офицерских вещей и в старинном магазине на Мойке. А строевые и английские седла – в Гвардейском экономическом обществе и у знаменитого Вальтера и Коха, шпоры – у не менее известного Савельева.

Почти каждый день к вечеру в лагерь съезжались многочисленные поставщики и раскладывали по столам все свои изделия. Юнкера нетерпеливо толпились вокруг столов, примеряя на себе форму и амуницию.

Терентий, надев коричневый доломан с золотистыми шнурами и краповые чакчиры, с гордостью возложил на голову черную барашковую шапку с коричневым шлыком, белым султаном и двуглавым орлом.

– Ну как? – неожиданно обратился он к Степану, который, облачившись в неброский драгунский наряд, с восхищением глядел на преобразившегося на глазах у всех друга.

– Да тебя хоть сейчас в бой! – с нескрываемой завистью промолвил Степан. – Недаром праотец всех гусар Денис Васильевич Давыдов говорил: «Гусар! Ты весел и беспечен… пиров и битвы гражданин!» Так вот, ты самый что ни на есть «пиров и битвы гражданин».

«Корнеты», удовлетворенно цокая языками и негромко переговариваясь, обступили Терентия. Одни с удивлением рассматривали необычный гусарский зигзаг офицерского погона, другие вертели в руках шапку, любуясь султаном, третьи рассматривали золоченую ленту с надписью: «За отличия 14 августа 1813 г.», положенную по форме одежды.

– А ты знаешь, за что гусарский полк получил эту ленту? – стремясь отвлечь всеобщее внимание от молодцеватого красавца-гусара, спросил кто-то из будущих кавалергардов.

– Мне ли, внуку гусара, прошедшего Бородино, об этом не знать, – с вызовом ответил Терентий. – 14 августа 1813 года при реке Кацубах завязался упорный бой союзной армии с войсками Наполеона. После того как французские кирасиры из дивизии Себастиани обратили в бегство прусскую конницу, на помощь союзникам пришли гусары Мариупольского и Александрийского полков. Завершили же этот бой полным разгромом французов гусары Ахтырского и Белорусского полков. Пользуясь успехом этого боя, отряд, в который входили гусары Ахтырского и Белорусского полков, под командованием Дениса Васильевича Давыдова превосходным маневром вышел к Дрездену и занял половину города, защищаемого корпусом Даву, – словно заученный урок, с чувством, с толком, с расстановкой гордо продекламировал он…

– Денис Давыдов – настоящий полководец!

– Настоящий герой, – послышались отовсюду возгласы офицеров.

– А вы знаете, что этот ваш герой после захвата Дрездена попал в опалу и был отлучен от войск? – подал голос все тот же будущий гвардеец. – А все потому, что не выполнил предписания вышестоящего командования не брать город, а только подготовить торжественное его взятие генерал-адъютантом Винценгероде, любимцем императора…

– Все это правда, господа, – откровенно признался Терентий, – но император вскоре простил его, и Денис Васильевич потом еще не раз показал свои полководческие таланты…

– И не только полководческие, – с гордостью добавил Степан, – разве можно забыть его проникнутую гусарской бровадой поэму «В ужасах войны кровавой»:

с вызовом глядя на усмехающихся чему-то гвардейцев, дважды повторил он последние строчки.

– Ну что, удовлетворен таким ответом? – повернулся к будущему кавалергарду Терентий. – А вот скажи-ка нам, братец, чем может похвастаться твой кавалергардский полк, расквартированный в Царском Селе?

Не найдя, что на это ответить, будущий гвардеец заторопился к выходу.

За несколько недель до дня производства в офицеры началось дежурство полков. Это выражалось в том, что на одной из деревянных колонок, подпиравших крышу барака, вывешивался плакат с надписью: «Сегодня дежурит 20-й Драгунский финляндский полк». Это значило, что до дня производства, известного заранее, оставалось ровно двадцать дней. На следующий день на плакате стояло: «Сегодня дежурит 19-й Архангелогородский Драгунский полк», кончая 1-м Драгунским Московским, что значило, что на другой день наступал день Преображения Господня, когда юнкера преображались в офицеры.

Задолго до знаменательного дня на бревенчатых стенах барака появились первые аккуратные надписи.

– Нетерпеливые гвардейцы решили всех опередить, – заявил Терентий, заметив рядом с поблекшими надписями уже вышедших в офицеры корнетов прошлых лет свежие автографы: – «Кавалергардского Ее Величества Государыни Императрицы Марии Феодоровны полка корнет Дубасов», – прочитал он вслух первую надпись, – «Лейб-гвардии Конного полка корнет Шумилин». А чем мы хуже? – спросил он, выжидающе взглянув на друга.

– Пока все на занятиях, можно и о себе память оставить, – согласился Степан. – Пока я очищу бревно для надписи, ты пошли Тимошку за краской и кисточкой.

Вскоре на стене против коек друзей появились две размашистые надписи: «Ахтырского гусарского генерала Дениса Давыдова, Её Императорского Высочества Ольги Александровны полка корнет Доронин» и «Приморского драгунского, Его Императорского Высочества Цесаревича Алексея полка корнет Пашков».

Издали полюбовавшись своим художеством, юнкера, довольные проделанной работой, направились по своим делам.

Незадолго перед последними, большими маневрами, вахмистр эскадрона Смирнов назначил проведение «корнетской зари», на которую был приглашен хор трубачей Офицерской Кавалерийской Школы, лагерь которой соседствовал с лагерем Школы. Вечером к оркестру начали подходить «корнеты» в своих офицерских фуражках. Молодежь почтительно становилась в сторонке. Накануне капельмейстеру был выдан список очередности проигрывания маршей всех полков, куда собираются выйти юнкера.

Первыми раздавались звуки марша Кавалергардского полка. «Корнет» Дубасов вышел вперед и, взяв под козырек, остановился перед трубачами. Все «корнеты», тоже встав по стойке «смирно», взяли под козырек. По окончании марша «корнет» поблагодарил трубачей и опустил в ящик, стоящий возле капельмейстера, пять рублей.

Отыграв марши гвардейских полков, музыканты перешли к маршам остальной кавалерии.

Дождавшись, когда зазвучит марш Ахтырского гусарского полка, к трубачам строевым шагом вышел Терентий и взяв под козырек благоговейно замер на месте.

Марш Приморского драгунского полка прозвучал одним из последних, но несмотря на это, как Степан, стоя по стойке «смирно» перед трубачами, ни всматривался в лица окружавших оркестр «корнетов», он так и не заметил, чтобы кто-нибудь из них отлынивал от этого торжественного действа. «Корнетская заря» прошла чинно и благородно, как того требовали неувядаемые Школьные традиции.

По вечерам, после зари, «корнетство» уже вовсю щеголяло по лагерю в офицерских фуражках. Корнетские звездочки все ярче и ярче разгорались на горизонте.

Однажды после занятий и вечернего чая друзья решили наведаться в лагерь Офицерской Кавалерийской Школы, чтобы найти там своих будущих сослуживцев. Ранее там побывали многие из «корнетов», которые с удовольствием рассказывали о том, что встретили в школе самый сердечный прием.

К радости друзей, среди откомандированных из кавалерийских полков офицеров там оказались представители из Ахтырского гусарского и Приморского драгунского полков. Дежурный офицер, узнав о том, куда собираются выйти прибывшие в Офицерскую школу гости, с радостью объявил, что из Ахтырского гусарского полка в школе проходит подготовку поручик Лазовский, а из Приморских драгун здесь совершенствует свои знания поручик Кравцов.

Дежурный приказал своим вестовым отвести гостей к нужным палаткам.

– Ваше благородие, – обратился к Степану вестовой, – в энтой палатке проживает его благородие поручик Кравцов.

Поблагодарив солдата полтинником, Степан, прежде чем входить, постучал по деревянной табличке, прикрепленной к брезенту.

– Входите без церемоний, – донеслось из палатки, – будьте, как дома, – добавил хозяин.

При тусклом свете лампы Степан только и смог разглядеть, что сидящий за столом поручик довольно крепок в плечах, которые венчает крупная голова с пышной шевелюрой. Лицо его было в тени, видны были лишь очертания крупного прямого носа, квадратного подбородка, да закрученные по-гусарски усы. Глаз не было видно, но Степан почувствовал, что, разглядывая его, поручик словно пронзает его своим взглядом насквозь.

– О-о! Я искренне рад приветствовать будущего корнета! – хриплым голосом воскликнул он, – Приморского драгунского Его Высочества Цесаревича Алексея полка поручик Кравцов, – представился он вставая.

– Вахмистр Пашков, – представился Степан, – намереваюсь выйти в Приморский драгунский Его Высочества Цесаревича Алексея полк субалтерн-офицером…

– Небось учились ни ходко ни валко, али набедокурили чего, – скептически взглянув на юнкера, промолвил поручик, – ибо в нашу тьму-таракань добровольно не направляют. Признавайтесь откровенно, как на духу!

– Как вы можете такое говорить, ничего обо мне не зная, – явно обиделся Степан.

– Извините, что невольно обидел вас, – поспешил успокоить гостя Кравцов, – но я уже давно не верю в благородные поступки молодых офицеров, вдосталь насмотрелся на петербургских военных…

– Честь имею доложить вам, что я окончил училище по первому разряду и выбрал Приморский драгунский полк вполне осознанно! – заявил Степан, смело взглянув в глаза поручика, который от удивления раскрыл рот.

– Еще раз прошу прощения за столь обидные для вас слова, – искренне извинился Кравцов, – но буквально полчаса назад на вашем месте стоял «михайловец», которого за проступки и за самый низкий разряд отправили в наш полк лишь потому, что желающих заместить должность артиллерийского офицера батареи просто не было. Так этот артиллерист все выпытывал у меня, как поскорее из Приморья перевестись поближе к столице. Я не смог сдержаться и послал его туда, где Макар телят не пас! А тут вы под горячую руку попали, – откровенно признался он, – еще раз меня простите.

– Я зла на вас не держу, – взволнованно промолвил Степан, – всякое бывает.

– Если вы не против, то давайте выпьем мировую, – предложил поручик, распечатывая бутылку шампанского и разливая шипящую жидкость по стаканам.

– Я бы с радостью, – смущенно ответил Степан, – да у нас командир эскадрона больно строгий. Лично проводит вечернюю проверку.

– Уважаю за откровенность, – согласился с юнкером Кравцов, – тогда давайте обнимемся, как добрые товарищи, и на сегодня распрощаемся. У меня завтра будет трудный день.

Поручик крепко обнял Степана, и они по-русски трижды расцеловались.

– Будет время, приходите ко мне в любое время. Вам я буду всегда искренне рад, – сказал Кравцов на прощание и крепко пожал юнкеру руку.

Медленно, но неумолимо приближался самый долгожданный и неповторимый в жизни каждого юнкера день производства в офицеры, который по давней традиции производился в присутствии самого Государя Императора.

2

В день Преображения Господня юнкера Славной Школы встали раньше сигнала трубы и почти не прикасались к утреннему завтраку. Надев полное походное снаряжение, эскадрон и казацкая сотня построились перед передней линейкой.

Несмотря на раннее утро, по военному полю уже бодро гремела музыка. Темные колонны пехоты выходили из проходов между бараками Авангардного лагеря. Люди тяжело и медленно шли по размокшей после ночного ливня глине, которая почти по щиколотки залепляла их ярко начищенные сапоги.

Остановившись на отмеченных колышками местах, где уже с пяти часов утра стояли линейные с пестрыми флажками на штыках, военные сдвигались в шумные кучи и начинали смывать и счищать глину с сапог и приводить себя в такой вид, как будто бы они только что вышли из своих палаток. Все поле кипело работой.

Взглянув сначала на замершие в строю эскадрон и сотню, затем на часы, полковник Митин неожиданно скомандовал:

– Всем спешиться! Привести себя и коней в порядок!

Кавалеристы, соскочив с лошадей, принялись замывать их вымаранные глиной копыта, распушивать хвосты, разбирая их по волоску.

Степан, приведя коня в порядок, тревожно взглянул на нахмурившееся небо с надеждой на то, что в этот незабываемый для него и его товарищей день непременно должна показаться из тумана темная шапка лесов Дудергофа, а вслед за ней и солнце! Но гора надежно укрылась за тучами, и даже внизу вдоль побережья тянулись полосы седого тумана.

– Во время прошлогоднего производства и вершина Дудергофа, и Царский валик просто сияли под солнцем, – сказал ротмистр Панаев, заметив огорченный взгляд Степана, брошенный на задрапированную тучами гору, – но вы не печальтесь, ибо на моем веку не было такого случая, чтобы в день Преображения Господня лучезарное солнце не осияло венчанного царя, Божия помазанника.

Слова эти были сказаны с такой верой и искренностью, что Степан уже нисколько не сомневался в том, что царь непременно должен явиться пред своим войском в сказочной красоте и величии, как божество, осиянное солнцем, прекрасный, великолепный и недосягаемый…

– Как ты думаешь, солнце сегодня будет? – оторвал Степана от радужных мыслей Терентий. – Мне кажется, вот-вот прыснет дождь. А что, как не будет?

– Непременно будет! – без тени сомнения воскликнул Степан, – ведь в этом и проявляется милость Божия! Это чудо, многоявленное народу в подтверждение того, что царь не людьми поставлен, но Богом!

И когда кто-то из юнкеров спросил Терентия о том, распогодится день или нет, тот твердо и уверенно ответил:

– Тучи скоро разойдутся, и над нами воссияет солнце! Потому что будет Государь император. Так было всегда!

Увидев приближающегося на породистом, кауром жеребце начальника училища, полковник Митин скомандовал:

– Смирно, глаза направо! – Ваше превосходительство, юнкера и казаки Славной Школы для парада построены!

– Здравствуйте, кавалеристы!

– Здравия желаем, ваше превосходительство!

Окинув орлиным взором своих питомцев, генерал привстал на стременах и хриплым от волнения голосом, доходящим до сердца каждого юнкера и казака, прокричал:

– Господа! Великая честь идти на Царский смотр, но не забудьте, что и эту честь надо оправдать и заслужить. Мы не можем быть хуже других, а должны сделать все для того, чтобы постараться быть, если только это возможно, лучше всех. Помните это твердо. Не посрамим же нашу Славную Школу!

– Не посрамим! Не посрамим! – раздался многоголосый шепот из задних рядов, который был услышан всеми.

Генерал чуть заметно сделал глазами знак командиру эскадрона. Тот, придерживая своего норовистого коня, выехал вперед:

– За мной, повзводно, ма-а-а-р-рш!

Под звуки марша «Под двуглавым орлом», серебристотрубного училищного оркестра, кавалерия порысила к передней линейке, где, после долгих эволюций и заездов, наконец наступил желанный момент церемониального марша.

Затихшие полки чуть шелохнулись. В разных местах бурого мокрого поля раздалась разноголосая команда: «смир-рна! смир-рна!» – и все замерло в напряженном ожидании.

Нарушая общую тишину резкими, отрывистыми звуками, заиграли гвардейский поход трубачи собственного Его Величества конвоя. Государь поздоровался с конвойными казаками, и «ура» вспыхнуло на правом фланге. Как только царь подъехал к полку военных училищ, юнкера взяли на караул, и тысячи молодых лиц повернулись в сторону государя.

Впереди свиты на небольшой серой арабской лошади с темной мордой, накрытой громадным темно-синим вальтрапом, расшитым золотом, легко и грациозно ехал государь. Красная гусарская фуражка была надета слегка набок. Из-под черного козырька приветливо смотрели серые глаза, алый доломан был расшит золотыми шнурами, на лакированных сапогах ярко блестели розетки и чуть звенела шпора.

– Здравствуйте, господа! – раздался отчетливый голос, и из тысячи молодых грудей исторг восторженный выклик, шедший от самого сердца.

И сейчас же величественные плавные звуки русского гимна полились на фланге и слились с ликующим юным «ура».

В ту же минуту яркий солнечный луч блеснул на алой фуражке и в следующее мгновение озарил царственного всадника и его многочисленную свиту.

Солнечное светило точно ждала этого могучего крика «ура», этого властного, твердой молитвой звучащего гимна, чтобы начать на Земле свою животворную работу.

Степан, привстав на стремена, во все глаза смотрел туда, где все шире и громче гремело «ура», где полк за полком брали на караул, щетинились штыками, где, казалось, земля пела небу восторженный русский гимн, испытывая несказанный восторг и счастье от того, что по милости Божией на небе вновь воссияло солнце, озаряя собой Помазанника Божьего, лихо восседающего на арабском скакуне. При приближении к коробке юнкеров и казаков Славной Школы государь остановился:

– Здравствуйте, юнкера и казаки Славной Школы!

– Здравия желаем, Ваше императорское Величество, – одним духом выпалили курсанты.

– Отменно! Отменно! – удовлетворенно промолвил царь, подъезжая к правофланговому вахмистру.

– Вахмистр Пашков! – представился Степан, едва ворочая одеревеневшим от волнения языком.

– В какой полк изволили выйти?

– В Приморский драгунский, Его Высочества Цесаревича Алексея полк, Ваше Величество, – уже более уверенно доложил он.

– Похвально! – одобрительно промолвил царь. – Вы, наверное, пожелали служить рядом с отцом, подполковником крепостной артиллерии Петром Ильичем Пашковым, – добавил он, окинув Степана проницательным взглядом, – но тогда почему вы не артиллерист?

– Служить в кавалерии – моя давняя мечта!

– Желаю вам настоящей офицерской карьеры!

– Благодарю, Ваше Величество!

Потом Степан долго сопровождал взглядом своего величайшего, недосягаемого кумира, который снизошел с высот царственного Олимпа только для того, чтобы пожелать ему достойной карьеры.

«Какое счастье, – глядя ему вслед, думал он, – лицезреть своего кумира и вот так запросто с ним говорить! Да только за одно это я готов жизнь за него отдать!»

Конники Николаевского кавалерийского училища отменно прошли перед Царским валиком, заслужив похвалу Его Величества.

После прохождения всего гарнизона царский штаб-трубач конвоя подал сигнал «Труби отбой». По этой команде кавалерийский эскадрон и сотня построились развернутым фронтом.

Полковник Митин скомандовал:

– Господа юнкера старшего курса… слезать… отдать коней младшему курсу!

Степан, ловко спрыгнув с коня, ласково потрепал его по загривку и по привычке, выудив из кармана несколько кусочков сахара, поднес лакомство к морде своего любимца.

– Кушай, мой славный товарищ, – грустно произнес он, – больше не скакать нам по полям и долинам, не глотать дым у походного костра…

Поцеловав коня в морду, он передал поводья своему «крестнику», юнкеру Алферову.

– Держи моего коня и помни – с сегодняшнего дня это твой верный друг. Люби его, как я его любил, и он ответит тебе сторицей…

Не дожидаясь, пока кавалеристы распрощаются со своими верными четвероногими друзьями, Митин скомандовал:

– Строиться! К центральной линии, шагом марш!

Перед Царским валиком постепенно подходили и выстраивались в пешем строю запыленные и усталые пажи, юнкера и казаки Славной Школы, павлоны, владимирцы, военные топографы, юнкера Михайловского и Константиновского артиллерийских и Николаевского инженерного училищ. После команды «смирно» фронт обходили флигель-адъютанты, раздавая каждому из юнкеров царский приказ о производстве, напечатанный в виде брошюрки в несколько страниц, где каждый паж и юнкер могли найти свое имя и полк, в который вышли.

В сопровождении Свитского дежурства к фронту юнкеров от Царского валика спустился улыбающийся император. Не спеша он обходил ряды, пристально вглядываясь в лица своих будущих офицеров и поминутно останавливаясь то около одного, то около другого юнкера, расспрашивая об их семьях и полках, в которые они выходят. Дойдя до левого фланга, он вышел к середине фронта и, хорошо видимый всеми, обратился к юнкерам.

– Благодарю вас, господа, за прекрасный смотр!..

– Рады стараться, Ваше Императорское Величество! – громко и радостно прозвучал ответ многих сотен молодых голосов.

Это был последний ответ юнкеров; вслед за этим они становились офицерами, так как государь сделал два шага вперед и громким голосом произнес магическую фразу чудесного превращения:

– Поздравляю вас, господа, с производством в офицеры!

Оглушительное «ура» начинало греметь перекатами по всему полю; строй сломался, как только император поднялся на валик.

– Господа офицеры – к вашим коням! – впервые слышали бывшие юнкера, а теперь – молодые офицеры такую команду эскадронного командира.

В бараки Школы новоиспеченные офицеры неслись сумасшедшим карьером, вне всякого строя, что являлось также старым обычаем. На кроватях барака их уже ожидала приготовленная лакеями новая парадная форма, в которую все спешно переодевались и один за другим выходили к уже ожидавшей у передней линейки туче извозчиков, чтобы ехать в Петербург.

После их отъезда из Красного Села на внутренних стенах и потолках бараков остались лишь имена произведенных в офицеры юнкеров и наименования полков, в которые они выходили, что делало интерьер лагерного жилища старшего курса весьма живописным. Надписи эти начальство не стирало, и они оставались на многие годы.

Как и все выпускники Славной Школы, Степан и Терентий после переодевания в свой драгунский офицерский мундир обменялись серебряными кольцами в форме лошадиной подковы, с гвардейской звездой на внешней стороне и надписью, выгравированной на внутренней стороне кольца: «И были вечными друзьями солдат, корнет и генерал!»

…Знать, драгуны таковы.

Свой законъ не позабудутъ,

Могутъ быть безъ головы,

Безъ победы ужъ не будутъ!