Санкт-Петербург. Николаевское кавалерийское училище.
Февраль 1913 года
Степан, помня о желании Анны непременно побывать на концерте «курского соловья», каждодневно следил за газетами, и как только там появилось объявление, что «концерт единственной в своем жанре, известной исполнительницы русских бытовых песен Н. В. Плевицкой из Москвы имеет быть в зале Тенишевского училища в воскресенье 18 февраля, с ценою местам от 80 копеек», схватил Терентия за руку и начал ее трясти, то и дело повторяя:
– Ты мне друг или нет? Друг или нет?
– Ты же прекрасно знаешь, что я готов за тебя в огонь и воду!
– Тогда достань мне два билета на Плевицкую!
– Проси все, что хочешь, только не это, – неожиданно заупрямился Терентий, – у нас дома целый скандал случился, когда отец отказался идти на поклон к антрепренеру Плевицкой, ибо другим путем заказать места было просто невозможно. Ты знаешь, какой ажиотаж поднялся вокруг этой певицы после ее концерта в Царском Селе, куда она была приглашена самим Государем императором. Все высшее общество Петербурга устремилось в Тенишевское училище. Отцу только через своего сослуживца, флигель-адъютанта Двора удалось заказать пять мест в партере на себя, maman, Александру, Анастасию и меня…
– А ты уже сообщил Анастасии о концерте? – нетерпеливо уточнил Степан.
– Нет!
– И не сообщай!
– Но как же?
– Если ты мне настоящий друг, то должен уступить, – умоляюще глядя в глаза Терентия, промолвил Степан, – я обещал сводить Анну на концерт ее кумира. От этого зависит моя дальнейшая судьба!
– Ну, что с тобой сделаешь, идите вместо нас, – сдался наконец Терентий, – а то ты последнее время от своей влюбленности прямо малахольным стал, еще руки на себя наложишь.
– Спасибо, друг! Я этого никогда не забуду! – радостно воскликнул Степан и, облапив Терентия, чмокнул его в лоб.
Всю неделю перед концертом Степан, позабыв обо всем на свете, штудировал учебники, чтобы получить высший балл, первым тянул на занятиях руку, бесстрашно преодолевал на своем жеребце самые сложные препятствия, в общем, был самым прилежным юнкером в эскадроне, лишь бы в воскресенье его непременно отпустили в отпуск.
Степан и Анна прибыли к подъезду Тенишевского училища за четверть часа до начала. Зал, поднимавшийся крутым амфитеатром, был переполнен, везде стояли дополнительные стулья, студенческая молодежь сидела на ступенях и стояла в проходах. Степан с трудом нашел свои кресла в пятом ряду партера. К его удивлению, цены на билеты в отличие от рекламы в газете выросли многократно. Но даже несмотря на это, ему с трудом удалось получить билеты. И когда он, красный от духоты и волнения, предстал перед дамой этаким победителем над алчным антрепренером, Анна заслуженно одарила его радостным и многообещающим взглядом.
И вот под несмолкающие овации и крики «браво» на сцену вышла высокая стройная женщина с широким скуластым лицом, курносая, с быстрыми раскосыми глазами. Вместо привычного крестьянского сарафана на ней изящно сидело длинное, серое с зелёным, вечернее платье со шлейфом, волосы ее были гладко зачёсаны и уложены на затылке в большой темный пучок. Она неловко поклонилась на аплодисменты и внимательно осмотрела публику, словно оценивая про себя, какие песни могут ее раззадорить, а какие вызвать сострадание.
– Я ожидала увидеть её в народном костюме, сарафане или в кокошнике, – восторженно прошептала Анна, наклонившись к Степану, – такое представление у нас сложилось после её граммофонных пластинок, а она прелестно выглядит и в любом наряде.
И в самом деле, когда Плевицкая запела, все вокруг, будто по мановению волшебной палочки, исчезло – и зал, и сцена, и сам амфитеатр. Осталась только магия необыкновенно красивого, грудного, мягкого голоса, не сильного, но заставляющего внимать каждому его звуку. При первых аккордах лицо певицы сразу же преобразилось. Великая сила искусства сделала ее красавицей, зажгла вдохновенным огнем глаза, придала необыкновенную грацию движениям. Широкая улыбка, истинно русские интонации речи, таинство поэзии принесли в зал свежесть цветущих полей, шумящих под вольным ветром рощь и необозримых лесов.
Ее переливчатый голосок завораживает с первых нот, и тогда уж не было важно, как она выглядит.
Особое впечатление на Степана произвела песня «По старой Калужской дороге», которую он тогда впервые услышал. Исполнение Плевицкой так хватало за душу, что он невольно реагировал на каждую её интонацию, каждый её жест. Когда певица произнесла: «Стой! – крикнул свирепый разбойник!» – весь зал, а с ним Степан и Анна вздрогнули почти одновременно. А ведь она не кричала – только произносила это слово «Стой!» чуть громче предыдущих и подчеркивала его жестом – рукой, взметнувшейся вверх. Но вкладывала в это столько страсти и зловещего смысла, что мороз шел по коже от предчувствия надвигающейся трагедии.
Как завороженные слушали влюбленные Плевицкую. Звонкое ее пение переходило в говор, говор – в речитатив, речитатив поднимался безудержным бабьим криком. Но все было высшим сплавом искусства. Необыкновенной силой веяло от ее стройной, крепкой фигуры, блестящих и печальных глаз…
Анне было очень интересно увидеть реакцию Степана на трагически прозвучавшую песню о разбойнике. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что он глубоко тронут исполнением великой певицей этой народной баллады. При ее последних словах юнкер так сжал ее руку, что она чуть было не вскрикнула от боли. Заметив это, он, виновато взглянув в глаза Анны, взял ее покрасневшую от чрезмерного пожатия ладонь и нежно поцеловал. После этого до самого окончания концерта уже не выпускал ее пышущую жаром ладонь из своей руки, боясь даже пошевелиться.
Анна, чувствуя нервное возбуждение юнкера, все оставшееся до окончания концерта время думала о том, что он явно попытается сказать ей что-то важное и возможно даже – попытается объясниться. Ее рациональный женский ум метался в поисках оптимального ответа, долженствующего и дать понять Степану, что он ей не безразличен, и в то же время, сославшись на младость, оттянуть помолвку до выхода его в офицеры.
Они вышли после концерта на улицу вместе с разношерстной публикой, объятой восторгом и громко обсуждающей свои впечатления, свернули на пустынную в этот поздний час набережную Фонтанки.
Остановившись у парапета, Степан взял в свои руки пышущую жаром ладонь Анны и нежно ее поцеловал. После этого взглянул ей в глаза и, увидев в них смущение и радость, стал на одно колено и глухим от волнения голосом провозгласил:
– Я люблю вас, Анна! Без вас мне жизнь не мила.
Несмотря на то что Анна была уверена в том, что Степан скажет ей после концерта какие-то важные слова, но его коленопреклонение и твердо произнесенные слова о любви вдруг вызвали у нее легкое головокружение. У девушки перехватило дыхание, а глаза наполнились слезами умиления.
– Вы тоже мне нравитесь, но…
– Я понимаю, что вы еще слишком молоды, чтобы сделать мне счастье, – перебил смущенную девушку юнкер. – Я знаю о строгостях, царящих в Смольном институте, и готов подождать, пока вы закончите свою учебу! Но и вы дайте мне слово, что будете ждать меня!
– Я буду ждать вас! Знайте, что кроме вас мне никто не мил! – возбужденно воскликнула Анна, в глубине души довольная, что ей не пришлось объяснять любимому человеку о необходимой отсрочке их предстоящей помолвки.
Степан поднялся с колена и в знак любви и согласия еще раз поцеловал ее руку.
Со второго года учебы самым главным для «корнетов» Славной Школы стал вопрос о выборе полка, в котором предстояло служить. При этом имели значение не только успеваемость и старшинство баллов, но и семейные традиции, финансовые возможности, и даже привлекательность полкового мундира.
– Господа юнкера, до конца февраля вам необходимо письменно указать три полка, желательных для производства, – объявил однажды на построении командир эскадрона полковник Митин. – Это необходимо военному ведомству в целях распределения в полках имеющихся офицерских вакансий. Я прекрасно понимаю, что выбор полка для многих из вас оказывался вопросом не совсем легким, поэтому советую вам, господа, не торопиться, и прежде чем решите принять окончательное решение, посоветуйтесь с родными и близкими. Это не относится к тем из вас, кто по семейным или иным обстоятельствам сделал этот выбор уже давно и точно знает, в какой полк он будет кандидатом.
Напоминаю вам, что желающие выйти в гвардию во время пасхальных каникул должны явиться в соответствующие полки и представиться обществу офицеров, с тем чтобы получить благоприятный ответ от полкового адъютанта. И в дальнейшем только от ваших успехов в учебе будет зависеть прямое производство в гвардейский полк.
Те же из вас, кто не связаны ни с одним из полков и руководствуются только: местом стоянки, боевым прошлым полка, обществом офицеров, и, наконец, формой одежды, пишите, как есть. В этом случае все будет напрямую зависеть от старшинства полученных вами баллов.
Для армейских франтов я хочу особо отметить, что носимая форма для молодого человека имеет, конечно, какое-то значение, но я думаю – не главное. В вопросе этом вы, господа, имеете в виду главным образом парадную форму, совершенно забывая, о том, что ее-то, благодаря постоянным походам и временным стоянкам, кавалеристы надевают три-четыре раза в год, а остальное время ходят в защитных походных мундирах, почти одинаковых во всей кавалерии. Так что подумайте хорошенько об этом на досуге и выбирайте полк своей жизни раз и навсегда, руководствуясь более вескими причинами, ибо «летунов» в кавалерии не любят!
Степан для себя уже давно решил, что не выйдет в гвардию и не отдаст свою жизнь придворным балам и парадам. Частенько бывая в доме Терентия, отец которого командовал гвардейским кавалерийским полком, он прекрасно знал, как в увеселении и праздности проводят свободное время гвардейские офицеры полка, тратя на это огромные средства.
Вспомнив о напутствии отца перед отъездом из отпуска в училище, Степан окончательно решил служить на Дальнем Востоке.
Оставалось только выбрать, в какой записаться полк. На Дальнем Востоке кавалерийскими были в основном казачьи полки, бригады и дивизии, но Степану, воспитанному на лучших армейских кавалерийских традициях, «конный казак» казался уже слишком диким и необузданным. И он остановился на единственной на Дальнем Востоке кавалерийской регулярной части – драгунском Приморском кавалерийском полку, о котором он знал из рассказов отца, утверждавшего, что знамя и драгунский штандарт этого легендарного полка овеяны боевой славой Китайского похода и Русско-японской войны.
«Только вот как воспримет это мое решение Анна, – удрученно подумал он, – ведь дочь губернского предводителя дворянства, наверное, будет огорчена моим выбором. Может быть, пока еще есть время сказать ей об этом и расставить все точки над «i»?»
Эта мысль долго не давала Степану покоя. Он искренне хотел рассказать любимой о своем решении, а если понадобится, привести ей самые веские доводы, но настоять на своем, и в то же время боялся, что Анна ни за что не захочет менять свою родную Пензу на Дальневосточный гарнизон, и непременно спросит, почему он не записался в Пензенский запасной кавалерийский полк?
Так и не решившись рассказать Анне о своем выборе, Степан, к великому удивлению многих своих товарищей, записался в драгунский Приморский полк.
– Это же на самом краю земли! – с сожалением говорили одни.
– Да драгуны – это-же всего лишь пехота, посаженная на лошадей, – говорили другие.
А Терентий, узнав о решении друга, достал из кармана «Памятную книжку для офицеров» и, скептически глядя на друга, зачитал:
– У драгун Приморского полка – фуражка с верхом оранжевого цвета, околыш темно-зеленый. Верхний и средний кант на фуражке – темно-зеленые, нижний – оранжевый. Папаха серая. Суконный верх мундирного цвета, обшитый крестообразно и по кругу золотым галуном. Спереди на папахе кокарда и над нею золотой знак отличия. Китель защитного цвета, вицмундир черный. Рейтузы, галифе – синие с желтым кантом. Шашки обыкновенные офицерские.
Парадная форма: каски драгунского образца с черным плюмажем. Мундир темно-зеленого цвета драгунского образца с золотым тишкетным шнуром и золотыми эполетами. Сабли – кавалерийского образца.
– Ты только подумай, что за мундир! – воскликнул он. – Папаха еще куда ни шло: можешь носить волчью. Но галифе с желтым кантом! Ну прямо, как у казаков!
Огорчению сослуживцев, записавшихся в основном в кавалергарды, гусары и уланы, не было пределов. Особенно переживал Терентий, которого вместе со Степаном ротмистр Панаев уговаривал записаться в Ахтырский гусарский имени Дениса Давыдова полк, где командирами эскадронов были его старшие братья. Он в таких восторженных выражениях рассказывал юнкерам о бьющей ключом жизни своего легендарного полка, что Терентий вопреки пожеланию отца, намеревавшегося вывести его в гвардию, записался именно в гусары. Только Степан, сколько его ни уговаривали, своего решения так и не изменил. Он лишь откровенно признался другу, что боится сказать о своем окончательном решении Анне.
– А ты ей ничего не говори, – недолго думая предложил Терентий.
– Но рано или поздно она спросит у меня об этом – и мне придется все рассказать. А я, как ты прекрасно знаешь, не привык лгать, – ответил Степан.
– А ты в своей записке все три полка указал? – спросил неожиданно Терентий.
– Нет! Только Приморский!
– Тогда после Приморского напиши Пензенский запасной кавалерийский полк и Ахтырский гусарский полк! Скажешь, что записался в Пензенский запасной кавалерийский полк. А после Преображения Господня скажешь, что вакансия оказалась только в драгунском Приморском полку!
На том друзья и порешили.