Санкт-Петербург. Николаевское кавалерийское училище.

Январь 1913 года

1

За повседневными делами и заботами рождественские каникулы пролетели как один день, но несмотря на это влюбленные, разделенные многими тысячами верст, словно и не расставались, продолжая свой непрекращающийся роман в письмах. И зная, что почта из Пензы во Владивосток и обратно шла не одну неделю, Степан и Анна успели-таки обменяться несколькими короткими телеграммами. Приехав в Санкт-Петербург и остановившись в доме своего друга Терентия, Степан, зная из последней телеграммы Анны, что она прибудет в столицу следующим январским утром, посетовал другу на то, что долгожданная встреча с любимой, к его большому сожалению, окажется по вокзальному скоротечной.

– Чудак человек, – явно удивился Терентий, – кто же тебе мешает продолжить рандеву в другом месте?

– Не получится, – возразил Степан, – ей в тот же день надо непременно представиться начальнице.

– Но в вашем распоряжении будет же целый день!

– Если бы это было весной или летом, – мечтательно произнес Степан, с нескрываемой тоской глядя в окно, за которым бушевала вьюга. – Не гулять же нам в такой холод по городу, а зайти в кафе или ресторан она ни за что не согласится!

– А я знаю, как тебе помочь, – загадочно взглянув на друга, сказал Терентий.

– Ну говори же! – нетерпеливо воскликнул Степан, – не тяни резину.

– Пригласим твою недотрогу на тетушкино чаепитие!

– Но, насколько я знаю, твоя тетушка твердо блюдет великосветские правила и не позволяет невинным девушкам оставаться наедине с мужчинами…

– А мы с Александрой организуем чаепитие в тесном дружеском кругу. Я приглашу Анастасию, сестру своего ухажера, и там разберемся, я думаю!

– Разве твоя пассия уже успела приехать? – удивился Степан.

– А она и не уезжала, – ответил Терентий, – родители Анастасии – мелкопоместные дворяне, не очень-то жалуют свою красавицу дочь. На каникулах, узнав от Александры, что она осталась в институте, я решил продолжить наше рождественское знакомство. Сначала пригласил ее в Мариинку, ей там очень понравилось. Потом сходили в Александрийский театр на повторение какого-то бенефиса. Представляли какую-то дикую драму с свирепыми возгласами и несколько водевилей с харчевенными остротами, вызывающими громкий смех и одобрение публики.

А однажды я пригласил Анастасию в ресторан, но она, сославшись на то, что у нее нет вечернего платья, наотрез отказалась. Мне кажется, что я ей нравлюсь. Но, к сожалению, ее провинциальная дурь не дает развиваться нашим отношениям…

– Ты любишь Анастасию? – неожиданно спросил Степан.

– В любовь к женщине нельзя не верить, особенно и в наши лета. Это высокое и искреннее чувство. И я по-хорошему завидую твоей истинной, безоглядной любви. Понимаешь, как только я решил познакомить Анастасию с родителями, maman, узнав подробности о ней от Александры, запретила мне и думать о будущей женитьбе на ней. Я до сих пор почти дословно помню ее отповедь:

«Поверь мне, супружество не заключается в голубых или черных глазах, которые волнуют твою молодость, – взволнованно начала она, – женитьба – самый важный поступок сознательного человека, нечто вроде торжественного объявления о внутренних убеждениях. Женитьбой своей ты как бы доказываешь, признаешь ли порядок общественных обязанностей или подчиняешься безумному учению общего нелепого равенства, которое пытается насаждать у нас демократическая Европа. Скажу больше. Тебе еще рано думать о браке, ибо ты совершенно не знаешь женщин, не знаешь настоящей любви. То, что ты испытываешь к Анастасии, – это не любовь, это, скорее всего, влюбленность, влечение молодого здорового организма, которое очень быстро проходит. Настоящую любовь тебе может открыть только женщина нашего круга, женщина воспитанная, светская, тонкая и только в браке, Богом в церкви благословенном. Ты молод и красив, я не раз замечала в театре и в гостях, что на тебя обращают внимание женщины, так люби, пока ты молод, но только не делай глупостей. Помни, что любовь – роскошь жизни, и только долг перед высшим обществом составляет ее необходимую потребность!»

Хорошенько все это осмыслив, я понял, что maman, как всегда, права! И пока Анастасия будет мне интересна, я буду с ней!

– Значит, когда Анастасия тебе разонравится, ты ее бросишь?!

– Не знаю, – признался Терентий, – не я первый, не я последний. Не всем же, как ты, от любви мучиться.

– Тогда найди в себе силы порвать с ней! – убежденно воскликнул Степан, – ведь если она влюбится, то твое предательство станет для нее настоящей жизненной трагедией…

– Но надо же с кого-то начинать познание женщин, – прервал друга Терентий, – ведь они для того и сотворены, чтобы мужчины их любили, восхваляли, дрались на дуэли и обожествляли, посвящали им стихи и делали открытия, и под их пленительным влиянием непременно делали глупости.

– С такими взглядами жить легче легкого, – заметил Степан, – и насколько, если не секрет, продвинулись твои познавания?

– Было дело, – загадочно ухмыльнулся Терентий, – помнишь горничную нашу, красавицу Танюшку? Она давно на меня заглядывалась…

– Но это же гадко, гадко! – возмутился Степан. – Ну и как? – тут же с любопытством спросил он.

– Неописуемо, – закатил глаза Терентий.

– И что же теперь будет?

– Узнав об этом, отец предупредил меня, чтобы я никому, даже матери об этом не говорил. И если Танюшка понесет, то он непременно обеспечит ей богатое приданое и женит на каком-нибудь богатее или чиновнике. Отец признался мне, что сам впервые познал любовь с бабушкиной горничной, и что после их продолжительной связи в провинции родился ребенок, мой единокровный брат Иван, который уже закончил гимназию и пошел вольноопределяющимся в армию. Служит где-то под Варшавой.

– Да-а, – задумчиво произнес Степан, – богатая в вашей семье история. А что после всего произошедшего будет с Анастасией?

– Все будет, как и прежде, – легко, особо не задумываясь, ответил Терентий, – сейчас предупрежу тетушку о предстоящем завтра чаепитии и обрадую Александру, а то она засиделась в одиночестве дома. А завтра утром встретим твою Аннушку – и с вокзала сразу на Литейный.

Тетушка будет нам рада. Чаепитие с юнкерами ей нравится больше, чем с гражданскими штафирками, – добавил он и направился в прихожую к телефону, напевая:

2

Для встречи Анны, прибывающей на вокзал утренним пензенским поездом, друзья выехали пораньше. За полчаса до прибытия пассажирского состава они уже были на привокзальной площади.

– Ты иди встречай свою кралю, а я покараулю сани. А то пензенские купчишки понабегут да запросто перекупят нашего «ваньку».

Степан по привычке осенил себя офицерским крестом – проверил кокарду на шапке, правый и левый погон, до блеска начищенную бляху ремня – и только после этого, махнув рукой Терентию, неторопливо соблюдая дворянское достоинство, направился в зал первого класса.

После объявления о прибытии пензенского поезда Степан, лихо позвякивая шпорами, вышел на перрон.

– Где остановится вагон первого класса? – спросил он, подозвав носильщика.

– Здесь, барин, – указал тот на обычное место остановки вагона.

– Быстро донесешь чемоданы барышни – получишь гривенник, – пообещал юнкер.

Подав короткий сигнал, паровоз остановился.

Первым из вагона вышел важный генерал, которого сразу же окружила многочисленная свита. Пытаясь по окружению узнать, что это за начальство, Степан чуть было не упустил Анну. Сойдя со ступенек вагона, девушка нетерпеливо озиралась по сторонам. Он даже не сразу ее узнал. Кокетливо одетая набок шляпка, выглядывающая из-под распахнутой норковой шубки, серая кофта и в цвет шубки муфта, в которую она то и дело совала озябшие руки, – все это мало соответствовало тому наряду, в котором Степан провожал Анну на рождественские каникулы. Только ее прелестное личико, которое несмотря на мороз было бледненьким и немного растерянным, словно взывало в отчаянии: где же ты, мой дорогой и единственный!

– Я здесь! Я здесь, Анна! – крикнул что было сил Степан и, расталкивая заполняющую перрон толпу, ринулся к ней.

– Как долго я ждал встречи с вами! – воскликнул радостно юнкер, прорвавшись наконец к девушке, окруженной чемоданами и шляпными коробками.

– Я тоже думала о вас, – обрадовалась Анна, протягивая ему свою озябшую руку.

Степан осторожно взял ее холодную ладошку и нежно поднес ее к своим пересохшим, горящим от волнения губам.

– Какие у вас горячие губы, – озорно сверкнула своими бирюзовыми глазами девушка, торопливо пряча руки в муфте.

– Носильщик! Бери поскорее чемоданы и за мной! – деловито приказал он и, взяв Аннушку под руку, поспешил на привокзальную площадь, где уже, как и полагал Терентий, не было ни одних свободных саней.

– На чем же мы теперь поедем в Смольный институт? – спросила девушка, недоуменно озираясь вокруг.

– А мы не поедем в Смольный! – заявил Степан, загадочно улыбаясь.

– А куда же мы поедем? И, главное, на чем? – с любопытством зыркнула на него своими голубыми глазищами Анна.

– Карета подана, – широким жестом указал юнкер на просторные сани, устланные меховой полстью.

При этих словах полсть зашевелилась, из-под нее по-медвежьи неуклюже вылез Терентий.

– С прибытием, дорогая Аннушка, в стольный град! – радостно воскликнул он, – садитесь побыстрее, а то тетушка явно нас заждалась!

Степан, хорошенько укрыв овчиной Анну, уселся рядом с другом и как можно более грубым голосом приказал «ваньке»:

– Гони на Трубную. Прокатишь с ветерком, серебряный рубль получишь!

В жарко натопленной гостиной дорогих гостей уже с нетерпением ждала хозяйка и ранее прибывшие гости: Александра со своим длинным, худосочным студентом и Анастасия.

Девицы после многочисленных поцелуев и восклицаний уединились в гостевую комнату, чтобы сделать туалет, а мужчины вместе с тетушкой расположились возле огромного камина.

– Как живете-можете, господа юнкера? – спросила хозяйка, пристально взглянув на Терентия. – Что же это ты, племянничек, за все каникулы ни разу носа ко мне ни казал?

– Понимаете, тетушка, каникулы на то и дадены, чтобы отдохнуть от начальства и многочисленных наставников, – ответил благодушно он, – да и не дети мы уже. Потребности немножко другие, шанежками да конфетками нас уже не заманить.

– Да, вижу, что подросли за год. За девицами ухаживаете. Знаю, что тебе, Терентий, нравится бедная, но вполне достойная девушка. Так что ж? Это только доказывает, что ты молод, что тебе любить надо, а любишь ты Анастасию потому, что она кстати подвернулась. Любовь – чувство безотчетное, существующее почти всегда вопреки рассудку. Поэтому я прошу тебя быть с ней всегда тактичным, не переходя традиционные в нашем кругу условности. А о женитьбе и не заикайся! Пока училище не закончишь и в офицеры не выйдешь, забудь об этом! Это не я тебе говорю, а закон ваш воинский…

– Здравствуйте, дорогая моя тетушка! Мы так рады видеть вас! – радостно воскликнула Александра, вбегая в гостиную. Обняв раскрасневшуюся от огня Веронику Александровну, она принялась ее целовать, шутливо приговаривая: – Это за папу! Это за маму! Это за Терентия и его друга! А это за всех нас – шерочек-машерочек!

Еле отбившись от поцелуев племянницы, тетушка широким жестом пригласила гостей к столу, обильно уставленному фамильной серебряной посудой и богемским хрусталем.

Все чинно сели за длинный стол, накрытый розовой в белых узорах шелковой скатертью, на которой шумел, пуская густые пары к высокому потолку, большой медный самовар и стояли сливки, свежесбитое масло и разные домашние булочки и печенья. В хрустальных вазах возвышались груды свежих и засахаренных заморских фруктов. В серебряных вазочках яркими обертками пестрели конфеты. Все было, как всегда, и все было сытней и богаче, чем обычно. Тетушка не жалела для своих племянников и их друзей ничего, лишь бы они почаще навещали ее, бездетную одинокую женщину, которая всю свою нерастраченную материнскую любовь отдавала теперь молодежи.

Разговор за столом в основном шел о каникулах. Александра взахлеб рассказывала, как она с Владиком, своим длинным ухажером, посетили Александрийский театр, в котором представляли какую-то иностранную комедию с дикими воплями и несколько водевилей с площадными остротами, вызывающими громкий смех и крики публики.

– Мне на этом представлении было, разумеется, очень скучно. От нечего делать я начала рассматривать сидевшие передо мной в креслах лица и с удивлением заметила Веронику Лаврентьевну, нашу классную даму, рядом с каким-то пехотным офицером. Они о чем-то весело болтали, размахивая руками и ни на кого не обращая внимания. Меня явно покоробили эти ее явно не светские манеры, к которым она нас так упорно приучает…

– А мне удалось побывать на спектакле гастролировавшего в Пензе театра Чарского, – нетерпеливо перебила подругу Анна, – показывали «Свадьбу Кречинского». Не ожидала, что мне так понравится. Весь спектакль артисты держали публику в напряжении. То любуешься на Кречинского, то переживаешь за Лидочку. Очень мне понравилось, как режиссёр передал внутренний конфликт героя. В спектакле сочетается комедия и драма с глубоким смыслом. Откровенно признаюсь – смотреть по сторонам времени не было…

Непривычная к шумным компаниям, Анастасия скромно молчала, то и дело бросая на Терентия многозначительные взгляды.

– Мы, тетушка, пойдем в залу, помузицируем, – предложил Терентий.

– Ваше дело молодое, – согласилась хозяйка, – а мы с Сашенькой и ее милым дружком здесь еще почаевничаем.

Когда друзья подошли к пианино, Анастасия, загадочно взглянув на Терентия, спросила:

– Если вы, господа, не против, то я попробую немного помузицировать.

– Просим!

– Просим! – почти одновременно воскликнули Терентий и Анна.

– Песня про Марусю, – тихо объявила Анастасия и, сев за пианино, проиграла несколько медленных вступительных аккордов, потом, резко набирая темп, чистым, несколько печальным голосом запела:

Голос Анастасии оборвался на самой низкой ноте и затих. От бури чувств, вызванных пронзительной песней, в покрасневших глазах девиц застыли слезы, и они, явно обеспокоенные своим внешним видом, не сговариваясь поспешили прихорашиваться в дамскую комнату.

Юнкера уже не раз слышали этот романс с грампластинки, которую в свободное время крутили на граммофоне господа «корнеты», и потому песня эта не вызвала у них каких-либо особых чувств.

– А я и не знал, что у Анастасии такой чудный голос и прекрасная манера исполнения, – заметил Терентий, когда девушки скрылись за дверью, – с таким голосом из нее бы прекрасная артистка вышла.

– Не спорю, она пела прекрасно! – согласился Степан, – плохо только, что ты так и не понял, что она пела для тебя! И пела с намеком!

– С чего это ты взял? – спросил удивленно Терентий.

– Ну, право, ты меня поражаешь своей непробиваемостью, – обозлился на непонятливого друга Степан, – ведь она не зря всей душой, всем сердцем пела тебе этот трагический романс!

– Ты думаешь, если я ее брошу, то она наложит на себя руки? – спросил обескураженно Терентий.

– Не знаю! – пожал плечами Степан, – могу только посоветовать – скорее беги к Анастасии и не отходи от нее ни на шаг!

– Что это с вашим другом случилось? – удивленно спросила Анна, проходя в залу, – мы только причесаться успели, как в комнату вбегает Терентий и, запоздало извинившись перед нами, начал, многозначительно глядя на меня, что-то нашептывать Анастасии. Чтобы оставить их тет-а-тет, мне пришлось удалиться.

– Вы сегодня особенно восхитительны! – радостно воскликнул Степан, пропустив мимо ушей ничего не значащий для него вопрос, – как вы прекрасны!

– Вы не осуждаете меня?

– За что?

– За то, что мы остались одни!

– Я преклоняюсь перед вами!

– Если бы еще несколько месяцев назад мне сказали, что я способна остаться наедине с мужчиной, я бы расценила это как чудовищное оскорбление!

– Я счастлив, что именно у вас возникло такое внимание ко мне.

– После моего рассказа о нашем почтовом романе бабушка моя Неонила Андреевна раскрылась с такой стороны, о которой я даже не подозревала. Она призналась мне, что в девичестве тоже в тайне от родителей переписывалась с юным корнетом, который пошел добровольцем в Болгарию и погиб, освобождая наших братьев-славян от турок. Уж сколько слез она пролила, прежде чем вышла замуж за моего дедушку Александра Евграфовича. Это она посоветовала мне продолжить знакомство с вами!

Сегодняшней нашей встречей тет-а-тет я дала такой резкий повод к осуждению, что мне теперь никого не страшно, даже моих родителей.

– Вы удивительное создание!

– Странно, но я почему-то так доверяю вам. И мне почему-то кажется, что в тот первый раз мы встретились не случайно.

– Не случайно! Конечно не случайно! Ведь все наше будущее уже предопределено в Великой книге судеб.

– Мне почему-то хочется сейчас петь, танцевать, говорить глупости…

Видя, что при этих словах раскрасневшееся личико Анны приблизилось к его лицу, а ее лучистые светло-голубые глаза, в которых искрилась счастье, встретились с его глазами, Степан, набравшись смелости, чмокнул ее в щеку.

– Ничего страшного! – удивленно воскликнула девушка, испуганно вскинув голову, – а бабушка мне говорила, что у слабой девушки от крепкого мужского поцелуя кружится голова и подкашиваются ноги. Я, наверное, снова говорю глупости, – опустив долу свои невинные глаза, добавила Анна.

– Благодарю Бога, что имею прекрасную возможность их слушать!

– А у меня последнее время предчувствие скорой смерти! – неожиданно заявила Анна, – или должно случиться что-то очень ужасное в мировом масштабе…

– Все в руках Господа нашего, – философски заметил Степан, не отрывая влюбленного взгляда от девушки.

– А еще мне часто снятся какие-то конники, которые проносятся мимо моего окна и машут саблями, словно предвещая что-то страшное, наетвратимо надвигающееся на меня. Бабушка говорила мне, что такое – к беде.

– Все это бабушкины сказки, – улыбнулся юнкер, – но в случае чего знайте, что у вас есть защитник, готовый по первому вашему зову сразить в поединке любого врага!

– Вы мой рыцарь! И под вашей надежной защитой я хочу, позабыв обо всех предчувствиях и страхах, веселиться, музицировать, ходить в театры!

– Повелевайте, о дама моего сердца! Ваши желания для меня – закон! – довольно самоуверенно заявил Степан и, немного подумав, добавил: – При первой же возможности буду счастлив пригласить вас на выступление Плевицкой, самой модной певицы Петербурга. Говорят, что сам царь частенько приглашает ее на концерты в Царское Село…

– Ах, как это прекрасно с вашей стороны! – обрадованно воскликнула Анна. – Я так мечтала увидеть Надежду Плевицкую – моего звонкоголосого кумира! Когда-то я слышала от своей старушки-няни сказку, в которой добрая фея кропит людскую толпу живой водой, и те, на которых попадают брызги, становятся счастливцами. То же самое можно сказать и о таланте Плевицкой, живительные брызги которого кропят самую разнообразную публику, заставляя сердца людей биться учащенней, в такт песенных сказаний певицы. В ее таланте есть та божия искра, благодаря которой она захватывает и покоряет даже самую чопорную великосветскую публику. Я читала в одной из газет, что сам Государь император прослезился, услышав ее песню про ямщика, сказав: «От этой песни у меня сдавило горло». Когда нет поблизости воспитательниц, мы частенько слушаем Плевицкую, но, к сожалению, лишь только с грампластинок. И я буду безмерно вам признательна и благодарна, если вы сделаете мне счастье и позволите воочию наслаждаться искусством моего кумира!

– А мне посчастливилось в годы моего далекого кадетства побывать на концерте «курского соловья» – так Плевицкую называют в народе, – сделав ударение на словах «далекого кадетства», прихвастнул Степан. – И в самом деле песни в ее исполнении то зовут пуститься в пляс, то наизнанку душу выворачивают!

– Как вы замечательно сказали! – воскликнула Анна, радуясь тому, что дорогой ей человек думает так же, как и она. – Меня особенно трогают за душу ее народные напевы, в которых звучат задор, лихая удаль и задушевная, тихая печаль. И неудивительно, что мне запомнился и полюбился прелестно-печальный романс в ее исполнении…

Анна, откинув назад голову, почти не глядя на клавиши пианино, заиграла знакомую мелодию, которую Степан слышал на концерте в Омском дворянском собрании во время сибирской гастроли знаменитой певицы.

Вслед за первыми аккордами, придавшими мелодии минорный настрой, послышался набирающий силу чистый и звонкий голос девушки:

С последними аккордами в зале наступила звонкая тишина. Анна, явно впечатленная грустным романсом, сидела с поникшей головой.

Степан неожиданно почувствовал, что к его горлу подступают слезы, возможность которых он ранее за собой не знал. Он глядел на печально склонившуюся над пианино девушку, и в душе его произошло что-то новое и необычное. Он как бы был счастлив, но в то же время ему было почему-то грустно. Казалось бы, юнкеру не подобает оплакивать несчастную девицу из песни, но тогда почему в горле его застрял комок, а на глаза навернулись слезы? Быть может, в этих неожиданных чувствах и заключается настоящая любовь к этой прелестной девушке с чарующими голубыми глазами, чистым и звонким голосом? Именно поэтому ему искренне нравится не только ее прелестное личико и ладная фигура, но и ее довольно разумные суждения о жизни и людях, и, конечно же, ее задушевное пение, как, впрочем, и все, что она делает.

– Что с вами, дорогая моя Аннушка? – спросил Степан, с трудом сдерживая слезы.

– Чайку жалко, – по-детски всхлипывая, ответила она, – наши машерочки после прослушивания этого романса на граммофоне ревмя ревут.

Только тщательно поработав платочком и припудрив носик, Анна, приподняв голову, с любопытством взглянула на Степана.

Заметив устремленный на нее всёпонимающий и печальный взгляд его покрасневших глаз, она еще раз подумала о том, что он думает и чувствует так же, как и она. Это умозаключение вселило в ее истомленное ожиданием любви сердце надежду на возможное их счастливое совместное будущее. Она еще не приняла определенного решения, но рациональный женский ум, сдерживая то и дело воспламеняющиеся чувства, холодно анализировал их бурно развивающие взаимоотношения.

«Он благородный, честный, порядочный, умеет себя держать. Через год с половиною станет блестящим офицером, возможно, выйдет в гвардию. Это прекрасно в мирное время. А если начнется война? Ведь всем известно, что на войне офицеры должны умирать, ибо без этого не будет победы, – она серьезно посмотрела на Степана. Ей отчего-то стало его жаль. – Но это же его офицерский долг, – подумала она, – умереть за Бога, Царя и Отечество». О чем-то подобном она не раз слышала от Александры, которая с придыханием рассказывала ей о своем брате Терентии, мечтавшем непременно выйти в гвардейские офицеры, и если понадобится, то и умереть за Государя императора. «А что в случае гибели Степана буду делать я?» – эта тревожная мысль весь день не давала Анне покоя.

Воспитанный в православных традициях, Степан любил чисто. Ни одна греховная мысль не прорезала его мозг. Анна была для него не только красавицей и сладкогласой певуньей, но и умной, целомудренной и чувственной девушкой, которая зачастую несколько прохладно воспринимала его ухаживания и этим только усиливала остроту его чувств, доводила любовь к ней до экстаза. В глубине души он все больше и больше осознавал, что никого кроме Анны больше уже не полюбит, и если она не ответит ему взаимностью, то жизнь его непременно будет загублена навсегда…

– Ты не забыл, что к вечеру нашим девушкам надо непременно быть в институте, – оторвал Степана от грустных мыслей Терентий, – а нам в училище! Одевайтесь, господа! Я уже послал лакея за «ваньками».

Пока молодежь одевалась и прихорашивалась, к подъезду подкатила пара легких санок лихих петербургских «ванек». Усадив Анну в передние сани, Степан заботливо укрыл ее медвежьей полстью.

– С ветерком довезешь до Смольного института, дам полтинник, – пообещал он вознице, и сани помчались, вздымая снежную пыль. В зимнем сумраке промелькнули Литейный проспект, Шпалерная улица и Смольный собор…

Простившись у подъезда Смольного института с девушками, юнкера с чувством выполненного долга забрались в сани и, облегченно вздохнув, помчались сквозь заснеженный и морозный Петербург в свою Славную Школу.