Санкт-Петербург – Красное Село.
Май 1912 года
Самым торжественным днем в Николаевском училище был училищный праздник – 9 мая. Он отмечался большим обедом, на котором с юнкерами радушно встречались, вне зависимости от чинов и званий, выпускники прошлых лет. После этого торжества наступало не менее важное событие в столичной жизни юнкеров – переселение в Красносельские летние лагеря. О нелегкой, но довольно вольготной лагерной жизни среди юнкеров велось множество слухов и разговоров.
Господа «корнеты» больше всего беспокоились о том, будет ли государь император лично присутствовать при их производстве в офицеры, как это бывало ранее.
Перваши же больше всего беспокоились о скорейшем окончании для них положения «сугубых зверей», ибо после производства в офицеры старшекурсников господами «корнетами» для младшего курса будут теперь они!
С не меньшим волнением и трепетом готовились к выходу командиры и преподаватели, обслуживающий персонал, училищный духовой оркестр, песенники – все, без кого нельзя было обойтись в поле, ибо учебный процесс по распоряжению начальства должен был проходить еще более напряженно и интенсивно.
И вот долгожданный день наступил. После молебна юнкерский эскадрон и казацкая сотня походным порядком отправились в летние Красносельские лагеря.
Стоял прекрасный солнечный весенний день, бледно-голубое небо было испещрено кудрявыми облаками, которые плыли с запада на восток. Пробиваясь сквозь облака, солнце светило особенно ярко, словно извиняясь перед соскучившейся по теплу землей за свое непостоянство.
Выехав за город, эскадрон перешел на аллюр. Справа и слева от дороги замелькали цветущие дачные угодья, вдали виднелись пашни, сплошь покрытые зеленым ковром озимых. Степан с Терентием, в соответствии со своим высоким ростом занимавшие во взводной колонне эскадрона первую шеренгу, жмурясь от удовольствия, ловили на себе теплые солнечные лучи.
Неожиданно прозвучала команда эскадронного командира полковника Митина, продублированная взводным вахмистром Вронским:
– Пашков и Доронин, вы назначаетесь в разъезд. Старший – юнкер Пашков.
– Слушаюсь, господин вахмистр!
– Вы не забыли, для чего высылается разъезд?
– Разъезды, высылаемые только для извещения о приближении неприятеля, не отдаляясь слишком много от цепи ведетов, должны состоять из двух или трех человек самых расторопных, которые, как бы храбры они ни были, должны ограничиваться одним только осторожным наблюдением. Сии последние употребительны в особенности ночью…
– Славно, юнкер Пашков! – похвалил Степана вахмистр, – а теперь с Богом!
– Юнкер Доронин, за мной ма-а-р-р-ш! – растягивая слова, скомандовал Степан и, повернув лошадь направо, добавил: – Рысью, ма-а-р-р-ш!
Отдав поводья, он легонько сжал каблуки, и жеребец, недовольно всхрапнув, перешел с рыси на галоп.
Отъехав от колонны на две сотни шагов, разъезд, возглавляемый Степаном, снова перешел на рысь, следуя параллельно движению эскадрона.
– Скоро тебя, друг мой Степа, непременно ждет повышение, – многозначительно взглянув на Степана, сказал Терентий.
– С чего это ты взял? – спросил удивленно он.
– Отец мне говорил, что в училище существует традиция – после производства старшекурсников в офицеры из юнкеров младшего курса с высоким общим баллом успеваемости, да к тому же имеющих на погонах кадетские вице-унтер-офицерские нашивки, назначаются портупей-юнкеры и вахмистры. Так что у тебя есть все возможности стать моим начальником. Только заранее прошу тебя почаще отпускать меня в отпуск, ибо там меня с нетерпением ждет прекрасная дама!
– Будешь себя хорошо вести – отпущу! – улыбнулся Степан, – только нам с тобой, дорогой друг, надо еще пережить эти два месяца полевых сборов. «Дядька» мой, Своевский, недаром предупреждал, что в лагере нам придется пройти «семь кругов Ада», прежде чем мы сбросим с себя «кандалы сугубцев»…
– Не так страшен черт, как его малюют, – самодовольно заявил Терентий, и в это мгновение под копыта его лошади сиганул перепуганный заяц, за которым гнались собаки. Их звонкие голоса слышались издали.
Терентий не успел подобрать поводья, как лошадь его с испугу понесла в сторону огороженной высоким плетнем дачи.
С трудом удержавшись в седле, он, как учили, что было сил сдавил ногами бока лошади и натянул поводья, стараясь остановить своего перепуганного скакуна, но не тут-то было. Закусив удила, тот, не разбирая дороги, несся прямо на забор. Еще минута, и конь, а вместе с ним и всадник – разобьются. Чтобы не видеть развивающейся у него на глазах трагедии, Степан зажмурился. А когда открыл глаза, то, к своему удивлению и радости, увидел за плетнем спешившегося Терентия, который, оглаживая своего жеребца, пытался его успокоить.
Все это произошло на глазах эскадрона, и когда полковник Митин прискакал к месту происшествия, Терентий уже выводил своего уже успокоившегося коня из ворот дачи.
– С первым крещением вас, юнкер Доронин! – удовлетворенно воскликнул командир эскадрона, – вы с честью выдержали свой первый полевой экзамен! Из вас выйдет настоящий кавалерист!
Продолжайте, господа, свою службу! – добавил он и, дав шенкелей своему каурому жеребцу, галопом поскакал догонять ушедшую вперед колонну.
Степан, соскочив с коня, подбежал к другу и, осмотрев его со всех сторон, крепко-крепко обнял.
– Жив! Здоров! И даже ни одной царапины. Я чуть не помер от страха за тебя, – с трудом проглотив застрявший в горле ком, глухо промолвил он, – откровенно говоря, не ожидал, что ты справишься с этим зверем!
– А я и сам не ожидал, – неожиданно признался Терентий, – даже испугаться как следует не успел, времени для этого не было. Когда понял, что коня уже не остановить, дал шенкелей, а за несколько метров до забора резко всадил под бока шпоры и отпустил поводья. Конь прямо взвился вверх и легко взял препятствие. После прыжка вызванный испугом пыл у моего жеребца сразу же пропал, и он остановился, дрожа всем телом и виновато похрапывая.
Дальше разъезд двигался без всяких приключений, и друзья, прибывшие на берег Дудергофского озера, среди первых с интересом осматривали место своего дальнейшего пребывания.
Ровные ряды тщательно выбеленных ротных бараков и походных палаток, находящиеся на левом берегу озера, удачно соседствовали с лесными великанами, дающими своими роскошными кронами благодатную тень. В середине лагеря, у передней линейки, виднелся небольшой барак с балкончиком, а позади него находился деревянный киоск, с трех сторон окруженный крытой верандой со стоящими на ней столиками. За ротными бараками, в глубине, был выстроен большой навес без стен, с рядами длинных столов, явно служивший юнкерской столовой, за ним – различные хозяйственные постройки.
Дальше была видна просторная площадка с гимнастическими снарядами: кобылой, турником, кольцами, горкой и другими приспособлениями для физического совершенствования тела. На краю лагерного расположения находились сооружения для полевой гимнастики – заборы, ямы, столбы, там же виднелись блиндажи и окопы для практических занятий по фортификации.
Все увиденное говорило друзьям о том, что здесь наконец-то начнется настоящая полевая учеба, где юнкеров практически научат тому, что будет необходимо кавалеристу в боевых походах и атаках! И что их ждет интенсивная конная и огневая подготовка, съемки на местности, взводные и эскадронные учения.
Быстро разместившись в бараках, юнкера с нетерпением ждали командира эскадрона, который по прибытии в лагерь направился для доклада к начальнику училища.
Вскоре на общем построении полковник Митин объявил:
– Господа юнкера, объявляю вам полевой распорядок дня. В 7 утра – подъем, молитва, утренняя гимнастика, чай, а до обеда, с 8 до 12, и после обеда, с 15 до 18 вечера – интенсивная конная, огневая и строевая подготовка. После окончания всех занятий вечерний чай…
– И это лагерная жизнь, – разочарованно произнес Терентий. – А когда же свободное время?
– Господин полковник, а как же личное время? – выкрикнул кто-то из юнкеров.
– Будет вам и свободное время. После вечернего чая вы можете отдыхать, не покидая расположения лагеря, и даже принимать в это время своих родственников и друзей. Все это может продолжаться до вечерней переклички, которая будет в 22.45. К 23 часам вечера вы все должны быть в бараках. К этому времени должны возвратиться и те из вас, кто заслужит увольнение в Петербург. На выходные вы можете отбыть к родственникам и знакомым с ночевкой. Опоздавших ждет гауптвахта! Предупреждаю! Без разрешения дежурного офицера выходить за территорию лагеря и находиться в месте расположения офицерских дач и флигелей строжайше воспрещено! Вопросы?
Вопросов не было. Юнкера уныло занимали койки и неторопливо укладывали свои вещи в тумбочки. Полевой вольницы, о которой так мечтали многие из них, не предвиделось.
И все-таки жизнь в просторных и светлых деревянных бараках, под сенью тенистого леса было куда приятнее эскадронной казарменной.
После продолжительного конного рейда по пересеченной местности у юнкеров уже не оставалось сил, чтобы, как обычно перед сном, побалагурить о том о сем, и после команды «отбой» все, как один, заснули мертвым сном.
Резкий звук трубы «Та-та, та-та-та, та-та-та, та-та-та!», как всегда неожиданно, прервал сладкий утренний сон. Юнкера, протирая глаза и потягиваясь, подбадриваемые «дядьками», потянулись в «курилку» – чистить сапоги и одежду, потом – к умывальникам. По пути – походная часовня; перед иконами – несколько курсантов истово молились, явно замаливая свои училищные грешки…
Остальные, наскоро осенив себя крестным знамением, подчиняясь очередному трубному гласу: «Та-та-та, та-та-та, та-та-та, та-та-та!», что означало: «Бери ложку, бери хлеб, собирайся на обед!», строились повзводно для долгожданного похода в столовую. Здесь, напрочь позабыв о великосветском этикете, юнкера рвали зубами превкусный свежий белый хлеб и, обжигая горло, глотали приторно-сладкий чай…
После утреннего чая полковник Митин объявил о многокилометровом конном походе по пересеченной местности. Вскоре оседлав своих скакунов, юнкера выстроились на центральной аллее.
– Эскадрон, р-р-равняйсь, смир-р-рно-о-о! – протяжно скомандовал Митин. – Господа юнкера, – тепло, по-отечески продолжал он, – нам предстоит нелегкое дело, но вы должны с первых дней пребывания в лагере привыкать к походной жизни, чтобы стать настоящими конниками, которым будет по плечу любой боевой приказ…
Эскадрон, в колонну по четыре, шаго-о-ом ма-а-р-рш! – прозвучала новая команда, и кони, почти без понукания, сами вышли на свои места.
Эскадрон, р-р-рысью, мар-р-рш.
Конная лава, расплескавшись по центральной аллее, промчалась мимо лагерного шлагбаума и, развивая скорость, устремилась в обход озера Дудендорфа, к перевалу возвышающейся вдали горы. Перевалив через вершину, эскадрон, где рысью, а где и галопом преодолевая овраги и рытвины, вскоре выбрался на равнину. Первый привал сделали недалеко от пашни. Все кони, как кони, стоя возле дороги, грелись на солнце, только жеребец Степана на месте почему-то не стоял. Видя это, он решил проехаться на нем вдоль вспаханного поля, но и это оказалось коню не по нраву. Скакун, не слушаясь повода, неожиданно выскочил на середину пахоты, упал на колени и, неожиданно перевернувшись на спину, начал кататься по влажной еще земле. Юнкер чудом успел выскочить из седла, правда, пока вытаскивал из-под коня свою шинельную скатку, вывозился в грязи до неузнаваемости. Пока суть да дело, привал закончился. Послышалась зычная команда полковника:
– Эскадрон, вперед шаго-о-ом ма-а-а-арш!
Заслышав знакомую команду, конь резво вскочил на ноги и, видно, стараясь замолить свой невольный грех, виновато потерся головой о плечо измазанного с ног до головы хозяина.
Прежде чем вскочить в облепленное грязью седло, Степан хотел вычистить его, но не тут-то было. Послышалась новая команда:
– Р-р-рысью ма-а-а-арш!
И чтобы не отстать от эскадрона, он, кляня все на свете, вскочил в седло и припустил следом. Во время следующего короткого привала Степану пришлось особенно туго. Он присох к седлу так, что без помощи товарищей соскочить с коня уже не мог. Терентию пришлось буквально выдирать его из седла.
Когда эскадрон возвращался в лагерь, перед кавалеристами предстало следующее препятствие – заброшенный дачниками сад. Путь проходил меж старых ветвистых деревьев. Кони, чуя запах родного дома, шли ходко, без всякого понукания. Юнкера, довольные окончанием долгого и трудного пути, разглагольствовали о чем-то веселом. То и дело раздавался их громкий, безудержный смех. Даже Терентий, человек немногословный, в предчувствии отдыха и обеда, неожиданно разговорился. Он вдруг вспомнил какую-то смешную кавалерийскую байку, рассказанную когда-то отцом, и, опустив поводья, силился рассказать ее Степану, который, ощущая горевшим огнем седалищем каждую кочку, каждый бугорок, который преодолевал его конь, отстав на полкрупа сзади, слушал его вполуха. Неожиданно конь Терентия, испугавшись чего-то, свернул с наезженной тропы и помчался через сад напрямик. Юнкер и сообразить ничего не смог, как оказался на толстом суку, а лошадь, освободившись от седока, игриво взбрыкнув, понеслась галопом к конюшне, только ее и видали. Потерю заметили не сразу. Только когда вдалеке замаячил силуэт командира эскадрона, Терентий пришел в себя и, превозмогая боль, спрыгнул с дерева, плюхнувшись на землю, как переспелая груша.
«Да-а! – подумал Степан, помогая другу подняться с земли. – Неизмеримо тяжела и довольно-таки опасна кавалерийская наука!»