I

Велик и могуч род колючих лесных бродяг, отважен и изворотлив.

Редкий зверь с длинными когтями и острыми зубами лишь в большой голод решится напасть на ежа и чаще всего уйдет восвояси, потирая нос от стремительных укусов и уколов.

Портреты лучших представителей ежиного братства украшают стены детских садиков, столовых и прочих мест, где детишки проникаются верой в то, что у ежа обязательно есть с собой яблоко, грибы и, если особенно повезет, штаны и дудочка. Попадалась мне и такая картинка.

Много странных легенд окружает ежа, и с одной из них мне пришлось столкнуться еще в детстве.

Совсем незадолго до распада Советского Союза в небольшой городок, где постоянно не хватало рабочих руки готовились запускать троллейбус и где жила моя семья, стали привозить беженцев, чьи расширенные глаза тогда казались мне непонятными и пугающими.

Дети были совсем тихими и молчаливыми, в школе им разрешали самим выбирать себе соседа по парте.

Так рядом со мной оказалась Оля, тонкая девочка с прозрачным лицом и карими глазами, в которых поначалу читался страх, а потом, несколько месяцев спустя, стали появляться озорные искорки. Как я ни выспрашивал, она так и не смогла объяснить, почему она решила сесть именно рядом со мной.

Спустя несколько месяцев у меня стала вечерами повышаться температура, затем добавился надсадный кашель, и спустя несколько недель рентгенолог обнаружил у меня признаки начинающегося туберкулеза.

Сильнее всех горевала и винила себя в случившемся Оля, ее же родители посоветовали и проверенный неизвестно кем рецепт.

Наши отцы вдвоем шли за город, где в зарослях шиповника, которым были заполнены небольшие овраги и низины, ловили ежей.

Домой они приносили уже освежеванные тушки, с которых мама срезала мясо и делала нам с Олей котлеты. Из одного ежа получались две небольшие котлеты. Олина мама делала нам коктейль из горячего молока, меда, соды и топленого бараньего жира.

В целом ужин обычно удавался на славу.

Сложно сказать, что именно мне помогло, то ли мясо ежей, то ли поддержка близких, но спустя несколько месяцев я выздоровел.

Еще несколько месяцев спустя семья Ольги уехала, и я никогда ее больше не видел.

Оставались ежи, которые массово обитали в окрестностях города и вид которых всякий раз отдавался у меня в душе и на языке тяжелой оскоминой пережитого.

Со временем, когда у меня самого уже была семья, мы с дочкой придумали простую и понятную лишь нам игру – охоту на ежа.

Смысл этой затеи был противоположен ее названию: когда ежа обнаруживали, а для этого существовали свои, переданные от деда-ежеведа к внучке приемы, ежа следовало угостить, если повезет, сфотографировать и отпустить с миром.

Оказалось, что лучше всего еж ест сухой корм для кошек, молоко взрослый еж пьет с большой неохотой, зато сметану обожает.

Так и тянулась эта игра каждый теплый сезон, с мая по конец октября. Лишь летом две тысячи четырнадцатого было уже не до игр, Маша с моими родителями уехала в Москву, где, как оказалось, ежи по городу не бегают.

Мы же, оставшиеся и выбравшие войну, сами превращались в покрывшихся колючками ежей, с надсадным фырканьем демонстрирующих их всем желающим издалека, обязательно с безопасного расстояния, поучить нас жизни.

II

Сентябрь две тысячи четырнадцатого года выдался в Донецке жарким и сухим, вместе с увядшей травой хрустели в голове обрывки тяжелых мыслей.

В госпитале наступила тишина, вместе с первыми Минскими соглашениями пришло непонимание случившегося, – оно отчетливо читалось на лицах раненых и временами скользило на лицах приезжавших к ним командиров.

– Делай, что должен, и будь что будет, – говорит в таких случаях Константин Сергеевич, заведующий терапевтическим отделением, который в юности мечтал стать военным моряком и потому пишет стихи о кораблях, битвах и ожидании встречи с далекой возлюбленной.

Наверное, он прав, потому что от мыслей о будущем, особенно ночью, становилось тоскливо так, что спать не хотелось вовсе.

Начало учебного года перенесли на первое октября, над школой пока еще неуверенно вывесили флаг республики. Государственную символику Украины сняли со стен и убрали в подвал.

В середине месяца из Москвы вернулась дочь Маша. За лето она сильно повзрослела, внешне все осталось так же, только взгляд стал глубже, пристальнее, уже без мечтательности. Она много рассказывала о дороге туда, о том, как в Харькове переодетые сотрудники Службы безопасности Украины выспрашивали у нее, чем занимаются родители, кто в семье поддерживает ДНР. Мама моя согласно кивала, было такое.

Маша готовится к школе – который раз перебирает и перекладывает рюкзак, куда уложен нехитрый учебный набор: несколько учебников, пенал, тетрадки. Учебники еще украинские, учительница наша Александра Валерьевна говорит, что большинство тем будет давать в распечатках, родителям каждого первоклассника нужно сдать две пачки бумаги.

Бумагу нашли в старых запасах. Жизнь стала гораздо сложнее, я возвращаюсь домой поздно и всегда на троллейбусе – по удостоверению госпиталя за проезд платить не нужно, да и ужинать лучше вне дома, так продукты дольше растянуть получается.

По воскресеньям в госпитале выдают паек: скудный набор, который впритык удается растянуть на неделю. Жене через два месяца рожать, за пайком ездят мои родители – пенсионерам за троллейбус платить не нужно. Иногда мне удается уговорить их взять что-нибудь для себя, отец всегда отводит глаза, и от этого становится совсем тошно.

В начале месяца привезли папиросы, гуманитарную помощь, мне досталось пачек тридцать. Привыкнуть к ним поначалу было совсем невозможно, потом втянулся, теперь я точно знаю, что ночь делится на четыре папиросы и кружку кофе.

III

В тот день я вернулся совсем поздно. Назавтра я оставался дома, планировали с друзьями ехать к ним на дачу, выкапывать посаженную еще до войны картошку. Как ни крути, а все же запасы на зиму.

Сквозь наступающий сумрак проглянули первые звезды. Маша глянула на меня и достала из стола большой фонарь:

– Пойдем на ежей охотиться, как раньше?

Как раньше – это прошлым летом и осенью. За нашим домом есть недлинная аллея из кленов и ольхи. Прямо между деревьями, как норы невиданных зверей, давным-давно вырыты погреба, смотрящие наружу вентиляционными трубами и люками входов. Изнутри погреб похож скорее на землянку или, как говорят мои соседи, схрон, внутри хранятся овощи, там же поселяются слизни – любимое лакомство ежей.

Вообще охота на ежа имеет свои правила: нужно как можно громче топать, трясти прутом кусты и, если появится хоть малейший шорох, светить туда фонарем. Особенно, как уверяет Маша, нужно светить на низко свесившиеся ветви деревьев, может быть, именно там прячется ежик Вовка – единственный в мире еж, умеющий лазить по деревьям и свистеть. Его, правда, пока никто так и не увидел, но надежда все же остается.

Мы вышли во двор, и Маша принялась с увлечением выбирать прутья. Хороший прут – залог удачной охоты. Вооружившись, мы неспешно двинулись вдоль кустов. Луч фонаря, отраженный в глазах уличных котов, плюс шорох прута по листве, создавали картину ушедшей навсегда реальности, в которой все было по-другому, где хватало места таким вот простым и бесхитростным забавам, когда, и правда, можно было поверить во внезапную встречу с ежиком Вовкой, а не с украинским диверсантом, раскладывающим маячки для авиаудара. Недавно рядом с госпиталем поймали парня с рюкзаком, в котором лежали такие маячки, размером с половину спичечной коробки – красивые кубики из пластика. Его даже не били, его посадили внутрь давно не работающего фонтана, охрана с матом и дерганьем затворов отгоняла от него раненых. Потом, когда за ним приехали и упаковывали в микроавтобус, в глазах его сквозило равнодушное презрение. Раненые еще долго не расходились, охрана нервно курила, в воздухе кружило ощущение несправедливости – с нашими «на той стороне» так бы точно не церемонились.

Внезапный и сильный шорох вернул меня в действительность. Кусты чистотела затряслись, топот маленьких лапок стал совсем явным. Я светил по направлению звука, Маша обошла ежа с фланга.

Еж оказался крупным и матерым, сердито фыркая, он пятился и кружил, пытаясь найти лазейку в сужающемся кольце. Поняв, видимо, что быстро уйти не удастся, он свернулся и ощетинился иголками, высунув наружу мокрый, черный нос.

Маша присела на корточки и протянула руку к мохнатой мордочке, непроизвольно фонарь в моей руке качнулся, дочь резко вскрикнула, а еж колючей торпедой проскользнул мимо нас в кусты.

IV

Прижав дочь к себе, я взял в ладонь маленькую ручку – на указательном пальце чернели в свете фонаря две глубокие дырочки.

Аптечка всегда со мной, дальше я действовал уже не задумываясь.

– Терпи. – Просительно посмотрел ей в глаза и сжал ногтевую фалангу ее пальца, смахнув спиртовой салфеткой две большие вишневые капли крови.

Рядом с нашим домом есть большая больница, когда госпиталь бывает совсем перегружен, мы отправляем туда выздоравливающих раненых на долечивание, хирурги там правильные, наши, они с чем угодно справятся, а с укусом ежа тем более.

Дежурный хирург, мужчина чуть старше пятидесяти, поверх очков задумчиво смотрел на Машу.

– Ты почему не уехала? Отец не отпускает? – неожиданно спросил он.

– Я уезжала, а потом вернулась, я здесь нужна, я в школу пойду, скоро братик родится, я маме помогать буду, – старается твердо говорить Маша, врачей она побаивается, хирургов особенно.

Ей однажды пришлось ночевать у меня, в госпитале, чем занимаются в операционной и перевязочной, она видела и понимает.

– А моя внучка уехала в Краснодар, – грустно сказал хирург.

– Вы обязательно с ней увидитесь, – пытаюсь разрядить ситуацию я. – Они скоро вернутся.

– Они на Площадке жили, там аэропорт из окна видно, куда там возвращаться?

Аэропорт, точнее, бои за него слушал и слышал весь Донецк, периодически с его территории обстреливали соседние районы, бывало, что прилетало и в центр, поэтому я с пониманием вздохнул.

– По ране. – Хирург с некоторой укоризной посмотрел на меня. – Инкубационный период бешенства у ежа девяносто пять дней, поэтому животное лучше поймать. В противном случае – курс вакцинации от бешенства, шесть доз, хорошо хоть вакцина есть, российская, гуманитарная, на той стороне с вакциной никак.

– Шесть уколов. – Глаза Маши стали расширяться. – А их больно колют? – Она смотрела на хирурга с надеждой.

– Увы, да, больно, не огнестрельная рана, конечно, вытерпеть можно, но болеть будет несколько часов.

Всю дорогу домой Маша твердила:

– Папа, поймай ежа, – сама она в поисках колючего и кусачего участвовать больше не хотела.

Кое-как объяснив жене случившееся и сдав ей на руки Машу, я взял сетку для овощей и рванул к соседям.

Таксу по кличке Бадди мне отдавать не хотели, пришлось пообещать, что его-то еж точно не укусит.

V

Снова тот же маршрут, фонарь в одной руке, поводок Бадди в другой, ногами что есть силы бью по кустам.

Тишина, никаких шорохов. Коты, сидящие под деревьями, словно часовые, презрительно щурятся на меня и иногда лениво фыркают на Бадди.

Минут двадцать понадобилось нам, чтобы пройти вдоль и поперек всю аллею, впереди оставалось метра три травы и кустов, когда за спиной раздался хорошо знакомый мне щелчок переводчика огня, за ним – узнаваемое протяжное лязганье взводимого затвора.

Со временем начинаешь различать, как отличается лязг затвора автомата, резкий и словно беспечный, от неспешного лязга затвора снайперской винтовки и задумчивого лязга пулеметного затвора.

Лязгнули минимум три затвора, один из них точно пулемет.

Я остановился и медленно поднял руки до плеч, Бадди начал тревожно поскуливать.

– Выше поднимай и медленно. – Я услышал уверенный твердый голос за спиной.

Разговаривают спокойно, это хорошо, может быть, удастся все объяснить.

– Выше могу только одну руку, поводок короткий, – в таких ситуациях главное пытаться оставаться спокойным, те, кто за спиной, тоже нервничают, а тревога, она никогда к добру не приводит.

– Ноги на ширину плеч и не шевелись. – Медленно выполняю команды.

По моей одежде, плотно прижимаясь к телу, скользят руки, особенно тщательно прощупывают голени, карманы и пах.

– Чисто, – второй голос был уже чуть выше, но менее спокойный.

– Разворачивайся медленно и руки держи поднятыми. – Первый голос отдавал команды четко и уверенно.

На меня навалилась усталость прошедшей недели, я превратился в сказочную избушку на тех самых курьих ножках, осторожно развернулся, и тут же в глаза ударил яркий свет фонарей, заставив зажмуриться.

– Сам откуда? – третий голос был с хрипотцой, выдающий явные признаки хронического гайморита у его обладателя.

– Из соседнего дома, а можно хоть не так сильно в глаза светить?

– Ты смирно стой, выеживаться на подвале будешь, – второй голос нервничал все сильнее. – Здесь что делаешь?

Усталость смешалась во мне с раздражением от загубленного вечера, и совсем автоматически я выдохнул: – Ежа ищу, я на ежа охочусь.

– Он издевается, гад, смотри, как выеживается, – уже с нескрываемым раздражением почти кричал третий голос.

– Рты оба закрыли, у стоматолога открывать будете, – спокойно оборвал их первый голос.

Ко мне шагнули, я в ожидании вжал голову в плечи. Когда в таких ситуациях начинают бить, особенно прикладом, главное, попытаться устоять на ногах, тогда потом меньше всего на память останется.

– Вы из госпиталя?

Я попытался открыть глаза, но фонари светили слишком ярко.

– Фонарь вниз, – спокойно скомандовал первый голос.

Я наконец-то открыл глаза. Передо мной был средних лет мужчина с густой черной бородой, делавшей его похожим на сказочного арабского купца. Кажется, его позывной был Одесса, он часто приезжал к нам проведывать своих раненых.

– Оттуда, я начальник приемно-сортировочного, документы в левом кармане.

– Можно без документов, я вас узнал, опускайте руки, простите, обознались мы, нам позвонили, сказали, диверсанты шарят, мы и рванули.

Стандартная ситуация, местные жители позвонили на горячий номер, приехала группа быстрого реагирования, повезло, что приехал Одесса, иначе мог бы я приехать на подвал, потом вытаскивали бы меня коллеги полночи.

Одесса несколько виновато смотрел на меня:

– Так что вы тут делаете?

– Ежа ищу, – выдохнул я.

– Зачем? Вам, может, есть нечего?

– Может, день сложный был, ну того, переутомился человек, – как-то по детски сказал второй голос.

– Говорят, от туберкулеза мясо ежа помогает, – с протяжной хрипотцой сказал третий.

– Да нет же, Одесса, дайте сказать, дочку еж укусил, за палец, а у них инкубационный период бешенства девяносто пять дней, хирург сказал: найти его нужно, ежа, то есть.

Я затих, ситуация казалась мне самому абсурдной и невероятной, думаю, на подвале бы мне точно не поверили.

– А как он ее укусил? Она что, ежа поймать пыталась? – Одесса говорил уже весело.

– Пыталась, понимаете, у нас такая забава, искать ежей, их тут в сезон много бывает, – виновато начал я.

Внезапно Одесса стал смеяться, заразительно и совсем по-доброму, парни, посмотрев на него, тоже захохотали, заулыбался и я.

– Случается же такое. – Одесса мечтательно посмотрел вглубь парка. – Я в детстве тоже ловил ежей, а теперь вот диверсантов приходится.

– А давайте мы ему с поисками поможем, мы кого угодно хоть из-под земли достанем, – неуверенно предложил обладатель тонкого голоса, парень с простодушным лицом, как позже выяснилось с позывным Пятый.

– Чтобы поймать ежа, нужно думать, как еж, нужно быть ежом, – сказал третий, коренастый мужчина лет сорока, густо заросший щетиной, как я понял, с позывным Еж.

VI

Такого наш двор еще не видел – коты метнулись врассыпную, кусты шелестели, лучи фонарей, разрезавшие темноту, причудливо перекрещивались друг с другом, Бадди заливисто лаял, люди вывалили на балконы.

– Всем спрятаться, работает спецназ, – голос Одессы озорной, но по-прежнему твердый, прорезал ночную темноту двора.

Они шли неширокой цепью, забросив оружие на спину, смеялись, шутили и весело переговаривались друг с другом и со мной, Бадди носился вокруг нас кругами, и больше всего они похожи были не на суровых взрослых людей, вдоволь успевших уже всего насмотреться, а на шаловливых мальчишек, забавляющихся ночью в пустом дворе непонятной, новой и жутко интересной игрой.

Спустя десять минут, вдоволь излупив кусты прутьями, нашутившись и просмеявшись и, конечно, не поймав никакого ежа, парни пожали мне руки, подарили за знакомство пару пачек трофейного «Winston» – раздам завтра в госпитале: хлеб и табак на войне всегда делят поровну – и уехали дальше в ночь.

Закурив папиросу и глядя, как клубы дыма смешиваются с темнотой, я внезапно ощутил, как глубоко спрятался и все-таки живет в нас ребенок. И даже не понял, а почувствовал я, как нужно встречаться с ним вот так, внезапно, в нелепых и странных ситуациях, тянуть в нему руки вглубь души. И особенно нужно, просто необходимо, протягивать свою руку к маленьким ладошкам наших детей, потому что они лишь только и могут помочь нам сохранить себя незамутненными, продолжать верить и делать свое дело, даже когда сил уже нет совсем, они же и помогают выйти невредимым к свету из окружающих нас тьмы, холода и ада.