Наступил канун нового две тысячи пятнадцатого года. Еще за неделю до него, с пятницы, в отделениях до хрипоты спорили, кто будет дежурить на праздник.
По старой медицинской примете считается, что сложно дежурить первого января, когда, придя в себя и стряхнув пелену праздничного угара, народ начинает осаждать дежурные отделения и санпропускники больниц. Дежурство тридцать первого декабря обычно проходит гладко, оставляя смене возможность отпраздновать в свое удовольствие.
Бывает, что дежурство стараются провести с юмором. В маленькой районной больнице, где я впервые встречал Новый год еще врачом-интерном, после боя курантов старший хирург – огромный, весь заросший густым волосом, с вечной щетиной – нарядился Снегурочкой, а низенький щуплый анестезиолог превратился в Деда Мороза. Они так и ходили по отделениям, развлекали персонал и больных, оба были при этом абсолютно трезвыми – праздник праздником, а к работе всегда готовы.
Сейчас в госпитале все казалось мне совсем не располагающим к благодушию и расслабленности. Весь мой предыдущий, пусть и небольшой пока опыт показывал, что каждый праздник враги старались сделать городу побольнее, так, что неслись с сиренами скорые, везли к нам фельдшеры и санинструкторы раненых и контуженых.
В результате всех немыслимых торгов, гаданий и переделов графика, обещаний быть на телефоне и приехать по первому требованию («условный сигнал – три зеленых свистка») на новогоднем дежурстве в госпитале остались: я, как заведующий приемно-сортировочным отделением («хранитель врат госпиталя», как в шутку называл меня наш главный хирург Андрей Валерьевич, он же Дядя Миша), старшая медсестра нашего отделения – Анна Васильевна, которая разрешает мне звать ее просто Анечкой, Света – интерн-анестезиолог, такой же интерн-хирург Рома и приехавший к нам в свой отпуск из Перми Саша, как и я, оториноларинголог, проще говоря лор.
В обед, когда все старшие и, несомненно, более опытные коллеги разъехались по домам в заметно предпраздничном настроении – еще бы целых два дня выходных впереди, – я со всем возможным оптимизмом оглядел свою команду.
– Значит, поступим так: если, повторяю, если, к нам все же начнут везти, Анечка вызывает хирургов и анестезиологов, я и Света развертываем противошоковую, Саша и Рома работают в перевязочной. Всем все ясно?
– А почему в перевязочной-то? У меня, это, первая категория, – мягко, певуче и совсем не по-здешнему даже не спрашивает, а как бы укоряет меня Саша.
– А потому, что первая категория у тебя лор, а не хирургия, травма или неотложные состояния. И огнестрельные ранения, особенно минно-взрывная травма, это тебе не миндалины удалять, – начал я резко, потом, выдохнув, посмотрел на коллег.
– Поймите, наша задача дотянуть раненого в стабильном состоянии до прибытия основного состава. Кровь остановили, с шоком справились, обезболили, профилактику раневой инфекции с помощью антибактериальных препаратов провели и ждем. В военной медицине это называется первая врачебная помощь.
– Так ее ведь в медицинских ротах, в медицинских пунктах, в автоперевязочных, кажется, оказывают, а здесь ведь госпиталь, сразу специализированную помощь оказывать должны, – попытался возразить Рома.
– Вот именно, должны, когда есть такая возможность, когда раненый стабилен, есть необходимые силы и средства. Друзья мои, я всех вас понимаю, руки чешутся, и все-таки наши задача – день простоять и ночь продержаться. Без санитарных и, тьфу-тьфу, безвозвратных потерь.
Коллеги стояли и глядели на меня, пригорюнившись. Понятно, попал я в самое больное место, каждый из нас уже в интернатуре мнит себя готовым ко всему. Со временем и набитыми на трагических ошибках шишками это проходит, появляется принцип командной работы, когда один за всех и вместе мы хоть Пушкина спасем, хоть Дантеса до смерти залечим.
– Друзья мои, услышьте меня, я понимаю вас всех и каждого, и я знаю, как вы меня сейчас в душе костерите, нашелся, мол, такой умник, всего боится, зачем только сам дежурить остался? Потому и остался, чтобы другие спокойно отдохнуть могли. И если мы с вами справимся, а мы справимся, – я посмотрел в глаза каждому из сидящих напротив меня, – если мы дотянем каждого раненого до приезда, да, старших, а значит, и более опытных наших коллег и товарищей, наша задача выполнена. Мы справились, это главное.
В глазах собравшихся продолжала сквозить если не обида, то непонимание. Ладно, постараюсь объяснить на примере.
– Когда-то, вот так же на дежурстве, когда я был интерном, мне привезли отрезанное ухо, вместе с его хозяином, естественно. Я тогда смелой воды напился, взял и пришил его, ровно, красиво, слуховой проход затампонировал, повязкой заклеил и домой отпустил. Через два дня, когда он вернулся, это ухо у него висело, как у собаки, потому что, как оказалось, нужно было специальную повязку накладывать. Заведующий меня тогда спас, объяснил, что случай, мол, сложный, главное, что ухо прижилось. Так это ухо, а здесь все куда серьезнее.
– А ты что, про повязку не знал? – удивленно спросил Саша.
– Не знал, ко мне же не каждый день на дежурство поножовщину привозили, а спросить не у кого было, в санпропускнике с медсестрой травматолога шили.
Все стали хихикать, представляя себе похожего на Бобика пациента, я же с теплом вспомнил своего первого заведующего, Евгения Ивановича, который сейчас остался один лор на весь большой Харцызск[7] и район, и все равно каждый день, несмотря на повышенные давление и сахар, продолжает проводить прием, оперировать и даже консультировать тех, кто сам в силу возраста и болезней прийти уже не может.
Обстановка понемногу разрядилась. Саша начал рассказывать, как к ним в окружную больницу охотников нерадивых привозят, Света вспомнила истории из своей практики фельдшера скорой, Рома, который мечтал стать фронтовым хирургом, увлеченно пересказывал услышанные от начмедов истории, и только мудрая Анечка громко спросила: «А праздновать как будем?»
В воздухе повисла напряженная тишина. Все снова в упор смотрели на меня. А я на них. Потом выдохнул, опустив голову в пол:
– Я своих к родителям в Зугрэс, под Харцызск отправил, потому, что накануне много с кем говорил, у всех полная боевая, народ по частям сидит, трезвый и в готовности. Все ждут, что поздравят нас враги наши, что прилетит не пойми куда и сколько. А главное – непонятно куда они добить смогут, сами помните, что на прошлые праздники случалось. В общем, нет у меня праздничного настроения. Вы без меня празднуйте, лучше в приемной, а я тут, внизу, посижу.
Когда я поднял глаза, оказалось, что все смотрели на меня с пониманием.
– Так ты, заведующий, потому и дежурить вызвался, что дома на Новый год одному с тоски завыть можно? – Анечка взяла меня за рукав.
Я молча кивнул, раньше Новый год мы всегда встречали семьей, сейчас приехать и поместиться вчетвером в маленькую двухкомнатную квартиру родителей, в которой я вырос, было совсем невероятно, да и случись что, в госпиталь я бы точно никак не успел.
– Ладно, расходимся, обход вечерний на семнадцать ноль-ноль, дальше видно будет.
Мы с Анечкой остались в кабинете, коллеги мои отправились в ординаторскую хирургического отделения.
– А твоим там хоть есть чем праздновать? – Аня смотрела в стол и старалась говорить как-то бережно.
– Нам тетя моя из Москвы посылку передала, там много всего как раз к празднику, да и мои с собой какие-никакие, а праздничные припасы взяли. Да и опять же, главное в любом празднике – настроение.
Анечка стала вырезать из старых пленок ЭКГ причудливые нити снежинок, из отработанных графиков и суточных рапортов горячей летней поры она вырезала положенные в такое время фигурки снеговиков и балерин, чтобы развесить их на нитках в коридоре. Год закончился, все нужные бумаги давно в архиве, а остальное можно и на украшения пустить.
В коридоре раздался стук костылей и цоканье шагов, именно цоканье, от чего складывалось невероятное ощущение того, что кто-то на каблуках шел с костылями.
– Ратник идет, – кивнула мне Анечка.
Ратника привезли к нам совсем недавно, его выменяли из плена, где он провел три долгих месяца, сидя в вырытой в земле яме размером с могилу. Во время допросов ему переломали почти все кости на ступнях, поэтому сейчас он в гипсовой, до колена повязке, в «сапожке». Несмотря на все, что пришлось пережить, он сохранил и щедро расточает вокруг себя такое благодушие и уверенность в лучшем, что раненые к нему тянутся, доброе слово у него есть для всех.
– Здравия желаю, – по-военному начал он, обращаясь скорее к Анечке.
– И вам не болеть. – Я рад ему, у него вечно в запасе куча самых невероятных историй.
– Чаю хотите? С вареньем, абрикосовым?
– Конечно, хочу, балуете вы меня, Анна Васильевна, то есть Анечка, – вовремя успел исправиться Ратник.
– А вы что такой грустный? – это уже ко мне.
– Помните, как в старом фильме: «Скажут потом, что нас было четверо».
Ратник непонимающе смотрит на меня.
– Дежурство сегодня сложное, поздравлений и приветов от врага ждать приходится, а со мной Анечка – в ней я уверен больше, чем в себе, два интерна и лор, да и я, совсем не хирург и точно не реаниматолог. Пока народ соберется, минимум час времени, и то, если повезет. Как-то так получается.
Ратник, блаженно жмурясь от Анечкиного варенья и отхлебнув чая, блеснул стеклами очков:
– Вот зря вы так, в молодых верить нужно, они в критической ситуации, особенно в безвыходной, такие чудеса сотворить могут. Вот, например, когда я только поступил на службу в милицию, совсем молодым лейтенантом, случилось у нас ЧП. Заступил я дежурным по РОВД, вечер, все хорошо, сижу и чай пью, тоже с вареньем, как вдруг влетает женщина и зовет на помощь – в парке какой-то мужик девушку убивает. Ну, я без раздумий из дежурки вылетаю, парк рядом прямо перед РОВД, и вижу – лежит девушка, почти без признаков жизни, а над ней мужик, да что мужик, мужичище нависает, в руке кусок доски. А я, как назло, оружие в дежурке забыл, понимаю, что у меня всего на один удар шансов, подлетаю к нему и как врежу прямо в затылок. Он и рухнул как подкошенный. Тут помощник мой[8] подбегает, кричит: «Ты же его вещдоком вырубил». Смотрю, и правда, на мне кастет, который по трем делам вещественным доказательством проходил. Я его случайно из стола взял, а он мне – раз и пригодился.
– А чем все закончилось? – Анечка с интересом смотрела на Ратника и подкладывала ему в блюдце варенье.
– Чем закончилось? – Ратник смотрел на Анечку с благоговением. – Девушка выздоровела, обошлось. Слава богу, мужика этого за тяжкие телесные с отягчающими на семь лет усадили, он такое и раньше проделывал.
– Сейчас он, наверное, все так же людей избивает, только уже безнаказанно.
Тут вспомнился мне рассказ одного из наших раненых про пленных из «Азова», «Торнадо» и подобных им батальонов.
– Заведующий, сиди тихо, не мешай гостю чай пить, и вообще тебе на обход пора. – Анечка показала мне на часы.
Обход прошел быстро, раненых было немного, в госпитале оставили только тяжелых и тех, кому совсем некуда было идти.
Еще раз подбодрив коллег, уверив, как смог, что точно со всем справимся, хотя уверял скорее себя, я спустился вниз.
В кабинете меня ждала Дед Мороз – именно так, ждала добродушная женщина-волонтер, которая привезла раненым незатейливые подарки и письма от детей.
С Анечкой они отправились по этажам, прибывший на смену дежурный водитель реанимобиля, посапывая, нес за ними большущую коробку.
Ратник остался со мной, я стал обзванивать дежурные отделения расположенной рядом с нами многопрофильной больницы, узнавать наличие свободных мест и, что более важно, фамилии и контакты дежурных врачей. Когда счет чьей-то жизни идет на минуты, иметь в запасе несколько резервных вариантов просто критично необходимо.
Я успел поговорить только с нейрохирургами, когда в кабинет ко мне ввалился Медведь. Формально им и его пневмонией занимаются наши терапевты, я лечу ему сопутствующий гайморит. Семья его очень далеко отсюда, и идти праздновать ему некуда, да и не к кому. Сам он в прошлом шахтер и уже вышел на пенсию и даже дачу, мечту всей жизни, почти достроил, когда война началась. Он минометчик, точнее – заряжающий восьмидесятидвухмиллиметрового миномета, задача его точно, одну за другой, без спешки закладывать в него мины, которые орудие потом с надрывным кашлем и пламенем исторгнет из своего жерла.
Сейчас с нашей стороны минометы молчат, стреляют лишь на полигоне и то иногда, поэтому минометчиков, как обычную пехоту, разместили на линии соприкосновения, там его болезнь и нашла.
У шахтеров дыхание специфическое, шумное, с протяжным выдохом, за годы работы под землей угольная пыль, острая и шипастая, словно наждачная бумага шлифует бронхи и оседает в легких. Медведь, словно оправдывая свой позывной, дышал и сопел так, словно бегом прибежал ко мне из лесной чащи.
– Ну ты же нормальный мужик, у тебя ведь тоже дети есть, ты меня понять должен, – твердо начал он, потом махнул рукой. – Выписывай меня, короче.
– Не могу сегодня, не имею права, выписка только за подписью лечащего врача и заведующего отделением, то есть или сегодня до двенадцати дня или второго января после девяти утра. Да и что случилось, вы ведь не торопились никуда?
– Вот читай, сам все поймешь, не каменный ведь. – Он дал мне в руки разворот ученической тетрадки в клеточку.
На первой странице неровным детским почерком было написано: «Открытка для бойца, от Насти…», фамилию я так толком разобрать и не смог. На следующей странице старательно была нарисована елка, украшенная флажками, сверкающими шарами и хлопушками. На третьей странице шел текст, я стал вчитываться, сперва спокойно, потом буквы стали плыть перед моими глазами.
«Дорогой боец, я знаю, что мое письмо привезут к тебе в госпиталь, поэтому прошу тебя, выздоравливай, пожалуйста, скорее. Меня зовут Настя, я учусь уже во втором классе, мой папа тоже воюет, с ним все хорошо, но его не отпустят к нам на праздник.
Мы живем на Грабарях[9], днем у нас почти всегда тихо, а вечером и ночью по нам стреляют. Мы с мамой и братом Лешей (ему почти четыре года) прячемся в подвал. Там тепло, и там наши соседи, наверное, и Новый год мы там встретим, зато все вместе.
Тебе там холодно, в окопах, папа говорит, им костер разжигать и греться не разрешают, чтобы враг их не увидел. Поэтому я для тебя шарфик связала, надеюсь, что он тебе понравится и будет тебя греть.
Еще раз скорейшего тебе выздоровления и радостного, спокойного и веселого праздника, я тобой горжусь и желаю тебе только Победы, я верю, что она обязательно наступит, и ты ее встретишь».
Закусив до крови щеку, я вдруг почувствовал волну нестерпимого, жгучего стыда перед этой девочкой: она там, под постоянным ночным кошмаром спокойно смотрит в будущее и живет, наверняка помогает маме с братом, да еще и такие письма пишет.
А я тут совсем раскис, распустил непонятно что: справимся не справимся, начнется не начнется, успеют не успеют. С какого, спрашивается, я себе такое позволяю? Нужно терпеть и верить, по вере нашей и дано нам будет.
– Ну, понимаешь теперь, почему мне отсюда уйти нужно? – Медведь вопросительно смотрел на меня.
– Не совсем, – решил я прикинуться дураком, им, говорят, везет.
– Что тут неясного? Ты меня выписываешь, я еду к парням, они сейчас от Грабарей недалеко, мы берем два ящика мин, двадцать штук, и как поздравим из позиции… Я примерно знаю, где она, оттуда точно ничего до самого Крещения не прилетит.
– Нет. – Я твердо смотрел ему в глаза. – Так нельзя.
– А как можно? – зашипел на меня он, с трудом сдерживаясь, чтобы не перейти на крик. – Сидеть тихо, как пустые банки в тире, ждать, пока они отработают, потом передать количество прилетов и двести – триста[10].
– Ладно, давай по-твоему, – я чувствовал, как во мне разгорается злость, связанная с нашим нынешним бессилием ответить на удар ударом и мучительной необходимостью выдерживать ежедневное перемирие с посиделками в подвалах, если повезет добежать.
– Приехал ты к себе, допустим, тебя даже просто так на позицию пустили, а миномет и мины ты с опечатанного склада РАВ[11] утащишь? А перед этим часового обезоружишь и свяжешь? И сколько мин тебе дадут выстрелить, пока не полетит ответка? Десять, пять? Или тебя с нашей соседней позиции придут и повяжут? А потом что? Трибунал? И другое главное – покошмаришь ты одну позицию, они с других город накроют, и Грабари эти злосчастные тоже, под танцы с бубном и совой от «уважаемых международных наблюдателей». Ты этого хочешь? Думаешь Настя, которая тебе письмо это написала, обрадуется?
– А разрешите на шарфик посмотреть? – вежливо попытался разрядить обстановку Ратник.
– Да погоди ты, – отмахнулся от него Медведь. – Ты, может, и правильно говоришь, не подкопаешься, только ты мне скажи, – он уже почти ревел в мою сторону, – тебе самому не тошно от этого, жить по рукам и ногам связанным? Смотреть на все и сидеть на жопе ровно? Еще три месяца назад мы бы их так раскошмарили, что они бы чихнуть не вовремя боялись. А теперь сидим, как крысы, и ладно бы в норах, а то на виду. Я так не могу, понимаешь? Ответ должен быть, ответ!
Я понимал, что лучше мне сейчас промолчать, к тому же я был согласен с ним как никто: каждый день и каждую ночь этого перемирия в госпиталь везли все новых раненых, и били по нам с каждым днем все точнее и прицельнее, и площадки на кладбищах, отведенные для захоронения погибших, разрастались все больше и больше.
Медведь, кажется, и сам понял безнадежность своей затеи, время ополчения Донбасса навсегда ушло, пришло время Народной милиции Донецкой Народной Республики.
Тяжело выдохнув, он присел рядом с Ратником и, распахнув бушлат, показал пришитый изнутри к воротнику узенький шарфик из трех полос – черной, красной и синей.
– Как по мне, очень хороший подарок, – Ратник аккуратно провел по шарфику пальцами. – Шерсть, и работа качественная, старалась Настя. Ты бы лучше, чем кричать, сам бы ей письмо написал и подарок приложил, Дед Мороз пока тут ходит, она ей и передаст.
– Не сумею я так ровно и красиво написать, – простодушно признался Медведь.
– А ты как есть напиши, – настаивал Ратник. – В письме что главное? Главное – правда, искренность твоя, ну и вежливость конечно, Настя это точно поймет и оценит. Дайте ему, пожалуйста, ручку и бумагу, – это уже ко мне.
Я выдал Медведю ручку, лист бумаги и трафарет-зебру. Медведь смотрел то в потолок, то в пол, потом он стал смотреть в окно, и на бумаге стали появляться слова.
– Тут на остановке магазин есть, сходи, будь другом, купи ей конфет, «Белочку», Ратник не дойдет, а я дописать не успею. – Медведь протянул мне пятидесятигривневую купюру с затеявшим уже как сто лет назад кровавую прелюдию к текущим событиям бородатым Грушевским.
Надеваю поверх халата бушлат и торопливо иду на остановку. Кружащиеся в свете фонарей снежинки заставляют вспомнить о скоротечности и иллюзорности происходящего. Внезапно и непредсказуемо в городе моем, так же как эти снежинки, все новые и новые люди один за другим сперва падают на землю, а потом и вовсе оказываются в ней.
Красиво прикрепив к конфетам письмо – Дед Мороз пообещал, что успеет отдать подарок сегодня, – мы выбрались на крыльцо.
– А что хоть написал-то? Если не секрет, конечно. – Я, закурив, пустил струю дыма в свет фонаря, отчего снежинки оказались как бы в тумане.
– Да какой секрет, так и написал, что жалко мне, что она в подвале сидит, да только врага она не боится и тоске не сдается, маме помогает, а потому она тоже боец, и я ею горжусь, и всем им желаю здоровья и папку невредимым встретить.
– Неужели так и написал? – не поверил я.
– А то, как Ратник сказал, так и сделал, пусть без вывертов разных, зато от души, как есть написал.
Докурив, мы вернулись назад. Я молча достал из рюкзака банку паштета и банку со шпротами, любимые лакомства моего детства, переданные мне подарком из Москвы тетей.
– Аня, собирай на стол, неси запасы, Новый год праздновать будем. И вы оставайтесь, пожалуйста, – кивнул я Ратнику и Медведю.
– К столу и с пустыми руками? Ну нет, я в магазин и назад. – Медведь бодро зашагал к выходу.
– Я в доле, – еле успел прокричать Ратник.
– Да, и ребятам позвони, нечего им там сидеть, пусть сюда спускаются.
– Заведующий, а ты чего вдруг праздновать надумал-то? – Анечка смотрела на меня, не переставая делать бутерброды.
– Да я как-то понял, помогли мне понять, что, если в подвалах сидя, вместе с детьми верят, что мы справимся, что нужен и нам этот праздник, что не напрасно мы сейчас молчим и терпим, значит, все так и есть. Справимся мы со всем, и сейчас и потом справимся, потому что вместе мы, Анечка. Понимаешь, вместе праздновать будем, и с теми, кто в окопах мерзнет, и с теми, кто в подвалах сидит, и так же потом и Победу отпразднуем. И вывезем все и всех вывезем, потому что вместе.
После выздоровления Ратник стал замполитом одного из батальонов и с честью воюет до сих пор.
Катя и Рома поженились, они вместе работают и растят замечательную дочку.
Саша вернулся в Пермь, с вокзала приехал и сделал предложение любимой девушке, он счастливый муж и отец троих детей.
Медведь после выписки вернулся к службе, во время боев за Дебальцево он кочевал со своим минометом, удерживая в огневой блокаде одну из дорог, по которой враг пытался провозить боеприпасы. Их искали, и, когда на их позицию выскочил танк, все закончилось в один миг, его опознали по узенькому шарфику, пришитому к воротнику бушлата.
У нас с Анечкой впереди был тяжелый год, но это уже совсем другой рассказ, а тогда мы, как и положено в новогоднюю ночь, загадывали желания и верили, что они сбудутся.