Света открыла глаза задолго до того, как должен был зазвонить будильник. Правильно было бы сказать, что она выпала из сна, внезапно и ясно осознав, что за окном темное утро в самом конце ноября, идет дождь, и сегодня у нее суточное дежурство, причем сразу в двух местах – в хирургическом отделении и в «помирайке», как за глаза называли приемное отделение госпитальной базы.

Город уже который месяц жил в водной блокаде, баки котельных постоянно были полупустыми, батареи, по которым циркулировала фантастического синего цвета жидкость, скорее теплились, чем грели, и покидать кокон пухового одеяла совсем не хотелось.

И все же Света решительно выбралась из кровати – многое предстояло успеть до шести часов, а, главное, так легче дождаться звонка от Димы. Она старательно выгладила и уложила в целлофановый пакет халат, собрала нехитрые съестные припасы, которые в Донецке называют тормозком, в это время в эмалированной кастрюльке закипела вода – пора мыть волосы, хоть война на дворе и воды в обрез, а выглядеть нужно всегда достойно.

Пока волосы высыхали, распространяя по комнате аромат вишни и корицы, Света заварила кофе и с нетерпением посматривала на часы – стрелки уж больно лениво двигались к шестерке.

На минуту она закрыла глаза, пытаясь вернуться в упорхнувший сон – увидела себя и Диму гуляющими по Красной площади, хотя она никогда не была в Москве. Был нежный осенний вечер, и им было так хорошо вдвоем.

Телефон в руке задрожал, и она сразу ткнула в зеленый кружок на экране. Дима! У него все хорошо, пока на том же месте, если все будет нормально, отпустят в увольнение. Как всегда, на одну ночь в восемь дней, но она и этому очень рада. У нее тоже все хорошо, сегодня дежурит, ждет, скучает, он ей очень нужен. Четверть часа пролетела, дольше оставаться на связи Диме запрещено, телефон пикнул и отключился, в ее ушах еще звучал его голос. Света тихонечко вздохнула и стала торопливо одеваться. Нужно прожить двенадцать часов до следующего звонка и верить, что он обязательно будет.

Спускаясь по лестнице, Света подумала, что было бы хорошо по примеру подруги Саши, которой Данте помог поступить на военную службу, устроиться к Диме в часть и просто быть рядом. Надо будет при возможности как бы случайно встретить Данте и поговорить с ним. За входной дверью подъезда Свету встретила трехцветная уличная кошка Маша, она, жалобно мяукая и переминаясь, неуверенно шагнула в подъезд.

«Холодно тебе, маленькая, голодно». Света достала из пакета бутерброд с колбасой и маслом и, разломив его на куски, положила перед кошкой, и та, радостно урча, принялась за еду.

На улице моросило, зонт не спасал, порывы ветра холодными рывками били со всех сторон. Болела спина. Вчера к дому привозили воду. Вокруг большой машины с оранжевыми баками столпились люди с баклажками – пластиковыми пятилитровыми бутылями.

Света запасла себе пятнадцать баклажек, сходив туда-обратно на четвертый этаж, потом столько же набрала Галине Павловне, сухонькой старушке, у которой не осталось совсем никого. Потом пили чай. Соседка сказала, что скоро машина будет приезжать каждый день, хоть и верится с трудом: почти все окрестные пруды уже были вычерпаны, а издалека часто не привезешь.

До остановки идти с километр, при другой погоде Света с удовольствием прогулялась бы, но сегодня нужно было спешить, на дежурство она никогда не опаздывала.

На остановке маршрутки Света встала в хвост длинной очереди. Раньше автобус приезжал каждые десять минут, а теперь и транспорта меньше, и водителей многих призвали, поэтому один в двадцать минут, и то если повезет.

Пересчитав в ладошке мелочь, Света подумала о недавнем разговоре с заведующим отделением Юрием Юрьевичем. За глаза его звали ЮЮ, он знал и не сердился. Говорили о ее желании уйти в часть, в которой служит Дима, в медицинской роте хирурги нужны, а когда и как туда устроиться, ЮЮ не знал, поэтому порекомендовал идти к Данте, он, правда, считает, что не место женщине на войне, да вдруг согласится.

Подъехала маршрутка, очередь стала плотно утрамбовываться в салон, все спешили и подталкивали друг друга. В спине отдалось резкой болью. Света оказалась в суете и давке, двери закрылись, автобус тронулся, она завертелась из стороны в сторону, стараясь найти для спины положение поудобнее.

Замерев на вытянутых носках на ступеньках задней двери, Света попыталась выстроить будущий разговор с Данте. Данте регулярно появлялся на госпитальной базе, он служил начальником медицинского пункта в одной из частей, а в свое свободное время помогал позаботиться о раненых, а часто и о погибших тем коллегам, которые в Донецк выбраться не могли.

Автобус, ускоряясь, проехал мимо мясокомбината, не так давно ракета попала здесь прямо в остановку, Света тогда так же ехала на работу, водитель чудом успел свернуть во дворы, трясло потом весь день. Остановки чередовались одна за другой, автобус наполнялся все плотнее, Свету сильнее и сильнее сдавливало, после очередного поворота на кольце она стала потихоньку пробираться к выходу.

На часах в ординаторской было семь сорок, когда она, бросив сумки, на ходу натягивая халат, на ступеньках, ведущих из корпуса, столкнулась с Мурадом, старшим дежурным врачом хирургической службы отделения.

– Светули, куда так спешишь? – сквозь густую бороду улыбнулся он.

– В приемное, нужно смену принять, девочек пораньше отпустить, Мурад Гурамович, – выпалила Света.

– С утра – и сразу Гурамович, – благодушно улыбнулся Мурад. – Ладно, иди, смену я сам приму.

– Спасибо, я скоро буду! – уже на бегу кричала Света.

Дорога, по которой растекались потоки дождя, вела вверх, потом за поворот, потом прямо и еще два поворота. Свете бежала, уклоняясь от маневрирующих машин скорой помощи: белых, которые, судя по надписям на бортах, издалека везли больных, и зеленых, которые везли раненых.

– Как-то много с утра, – и снова подумала о Диме: «Нелегко ему там, а ведь никогда не жалуется».

В приемном отделении обычная утренняя суета, на столе дежурного врача суточная сводка соседствовала с недопитым кофе.

Сегодня Света дежурила с Лизой, та еще и на скорой работает, уже легче, значит, точно справимся. Лиза в темно-синем хирургическом костюме, «хирургичке», и камуфляжной куртке поверх заглядывала внутрь подъезжающих машин, все чаще зеленых. Она уверенно определяла, в какое отделение поступает раненый, твердо говорила дежурным медсестрам, какую неотложную помощь ему нужно оказать. Света быстрым, но четким почерком заполняла истории болезни, указывая в листах назначений количество введенных препаратов.

Кажется, уже в другой жизни Данте, тогда еще преподаватель на кафедре военной медицины, рассказывал им, что сортировка поступающих – самое сложное на госпитальной базе и доверяют ее самым подготовленным, поэтому Света боялась не справиться, не успеть, слишком уж сложные раненые часто к ним поступали.

Спустя полчаса все было завершено. Необходимые плюсики и галочки были проставлены в черновике рапорта, и Света, отпросившись у Лизы, побежала назад в хирургию. Небо все так же плакало дождем, дорога была сплошь залита, спина болела все сильнее. Света начинала прихрамывать, поэтому быстро идти не получалось.

Она почти уже добрела до ординаторской, когда услышала за спиной протяжно-знакомое: «Светлана Юрьевна!»

Вздохнув, она обернулась: в метре размахивал историей болезни консультант отделения Константин Константинович, которого за глаза с натужным придыханием называли КаКа. Света вздрогнула и закрыла глаза, она торопилась в приемное и поэтому не успела выписать направление своему больному на консультацию к эндокринологу, которую она запланировала еще вчера, после обсуждения с ЮЮ. «Сейчас начнется», – только и успела подумать.

– Это твой больной? Объясни мне, почему после консультации заведующего ему не выписали направление к эндокринологу? В журнале консультаций он есть, а в истории болезни направления нет? Как так? Совсем память растеряла? Может, тебя взбодрить нужно? – напоказ распалялся КаКа.

– Я не забыла… Я в приемное торопилась… Я на два отделения дежурю… – потупилась Света.

– Торопилась… Раньше нужно вставать, быстрее приедешь, все успевать будешь, – открыто язвил КаКа. – Идем к ЮЮ, пусть посмотрит, какие у него ординаторы.

– Зачем к ЮЮ? – тихо спросила Света. – Я же все сейчас сделаю. Все будет, как планировали, – сказала она подошедшему больному.

– Светлана Юрьевна, да я же ничего… – смущенно начал тот. – Я тоже думаю, что как планировали. – Он смущенно вглядывался в намокшие ботинки Светы.

– А что у нас тут происходит? – раздался вкрадчивый, словно мурлыкающий голос ЮЮ. – Константин Константинович, что это вы у нас такой резкий, словно забродившего ситро напились? – заведующий внимательно смотрел на всех троих.

– Света больному направление к эндокринологу проспала, – выпалил КаКа.

– Я не проспала, я в приемное убежала, смену отпустить, сейчас отпросилась, я все бы успела, – не глядя на заведующего, почти прошептала Света. – Простите, Юрий Юрьевич.

Голос предательски дрожал, Света заливалась краской.

– Константин Константинович, у нас отделение ургентное? Ранения промежности принимает? – внезапно спросил ЮЮ.

– Ну да, конечно принимает, мы круглосуточно дежурим по ранениям любой локализации, если нужно, уролога дежурного вызываем, – настороженно ответил КаКа.

– Тогда напомните мне, пожалуйста, – ЮЮ закатил глаза, – какой рукой берут раненого в промежность за член при катетеризации мочевого пузыря?

– Правой, а катетер – в левую, – неуверенно сказал КаКа.

– Уверены? – лукаво прищурился ЮЮ.

– Может быть, наоборот, катетер в правую, – еще более неуверенно сказал КаКа.

– Вот видите, даже не можете определиться, какой рукой за член взяться, а коллегу учить беретесь! – ЮЮ вынул историю из рук ставшего пунцовым КаКа. – Светлана Юрьевна, напишите, пожалуйста, направление к эндокринологу.

– Простите нас за задержку, – повернулся он к больному.

– Юрий Юрьевич, Светлана Юрьевна, да я же ничего… Это вы простите. – Он посмотрел на Свету. – Прилетело из-за ерунды.

– Значит, в другом повезет. – ЮЮ снова глянул на Свету. – Там наш друг Данте по территории бродит, вы с ним поговорили?

– Нет пока, увижу, обязательно поговорю и сразу же расскажу. – Света с благодарностью смотрела на заведующего.

Пока в отделении проводили обход, она решила перевязать своих раненых, отпустив перевязочную медсестру Катю помогать принимать поступающих. Менялись повязки, появлялись записи в историях болезни, заполнялся бак с отходами, все шло по плану, как вдруг раздался истошный Катин крик из коридора.

Забыв о лежащем на перевязочном столе раненом, Света кинулась из перевязочной. На каталке среди коридора лежал раненый – на ноге болтались обрывки жгута, а по ноге стремительно расползалось пятно крови.

Не думая, Света согнула ногу раненого в колене, уперлась твердым, как камень, кулачком в пах и превозмогая боль в спине, нависая всем телом закричала:

– Мурад! Сюда! Скорее!

Секунды тянулись вечностью, спина предательски ныла, но Света терпела и продолжала давить, стараясь вместе с кровью удержать готовую вытечь из тела жизнь.

Увидев каталку и нависшую Свету, Мурад метнулся в перевязочную, выскочил, держа в руках зажим, рывком разорвал на раненом штаны, засунул зажим в рану и щелкнул замком-кремальерой.

– Все, отпускай! – донеслось до Светы.

Обессиленная, она опустилась рядом с каталкой и прижалась к стене, в глазах потемнело, спина разрывалась на части. Мурад покатил каталку с раненым к операционной.

– Вот, – раздался рядом голос КаКа, – для этого в хирургии и применяют зажимы, для остановки кровотечения, об этом на третьем курсе рассказывают.

Он говорил еще что-то, но Света уже не слышала, собрав остаток сил и шепнув Кате, чтобы та закончила перевязку, вдоль стены она добралась до ординаторской и, сев на диван, разрыдалась.

Она плакала, наверное, минут десять, не замечая ничего вокруг, не слыша нравоучений КаКа о месте женщины в хирургии и о способах остановки наружных кровотечений.

Внезапно все стихло. Света подняла голову, в дверях стоял Мурад, КаКа, пятясь назад, сел за свой стол.

– Ты, – не сказал, а то ли прошипел, то ли прорычал Мурад, приближаясь к нему. – Ты, ты ишак, белый ишак!

– Почему белый? – КаКа втянул голову в плечи и стал продвигаться к двери.

– Потому, что волос у тебя светлый! Был бы рыжий, был бы красный ишак. – Мурад смотрел на Свету. – Ты как, Светули?

– Нормально, Мурад Гурамович. А с раненым что? – дернулась Света.

– Сосудистые работают, все обошлось, жгут лопнул, он и потек.

– Я в приемное пойду, можно? – Света просительно посмотрела на Гурама.

– Иди, конечно, только в шесть вечерний обход, вместе пойдем. А я пока погонщиком белого осла поработаю, люблю я это занятие.

– Я успею, – на ходу ответила Света.

Она уже выбежала из корпуса, когда в голову ударила мысль: а как же звонок от Димы, если обход в шесть? Почему, ну почему все складывается именно так?

Косой дождь, смешивая холод с болью, заливал лицо, Света неслась к приемному, не разбирая дороги. Уже на крыльце она заметила стоящего чуть поодаль Данте, который придирчиво начищал свои ботинки.

– Умом ты можешь не блистать, – бодро начал он, – но сапогом блистать обязан, – закончил, задумчиво глядя на Свету. – Что стряслось-то? Беда пришла, откуда не ждали?

– Хуже, ситуация девяносто из десяти, все плохо, понимаете? – Света пыталась сдерживаться.

– Плохо, это когда снег на лице не тает, все остальное всегда можно поправить, – тихим и каким-то шипящим голосом сказал Данте. – Так что стряслось-то?

Лицо Данте выглядело уставшим, грустные глаза, окруженные лучиками морщинок, смотрели с сочувствием. От формы тянуло тошнотворным трупным запахом. «Наверное, снова на опознании был, поддерживал там кого-то. Интересно, а почему он Данте, ведь совсем не похож?»

Данте сбросил с плеча рюкзак, вынул оттуда термос и протянул ей:

– Это кофе с сахаром, пейте и рассказывайте.

И Света стала ему рассказывать про то, как ждет звонков, про дежурство на два отделения сразу, про то, что так будет, наверное, еще очень долго. Про КаКа, про ЮЮ, про направление к эндокринологу, о котором она помнила, но не успела написать утром, про раненого с кровотечением, про то, что не успела взять зажим, да если бы и взяла, она все равно не смогла бы сделать все так быстро и правильно, как Мурад.

Данте молчал, глаза его временами вспыхивали, и тогда трещинки морщин становились глубже, порой он закусывал губу, но продолжал терпеливо слушать. Иногда пальцы его теребили шеврон «Нет греха страшнее предательства» на рукаве бушлата. Лицо его то напрягалось, то становилось мягче. Когда Света снова заговорила про звонок, Данте чуть заметно, лишь глазами и самыми уголками рта улыбнулся.

Кофе оказался теплым, сладким – сваренным, наверное, на целый день. Света прихлебывала, рассказывала и не заметила, как выпила его почти целиком.

– Я весь кофе выпила, простите, я сейчас приготовлю и налью. – Она стала упаковывать термос.

– Ну, вот еще! Плохо, что вприглядку пить пришлось, наверняка еще и голодная. – Данте посмотрел на часы: – Будет день, будет и кофе.

Достав из нарукавного кармана бушлата пачку сигарет, он вопросительно посмотрел на Свету:

– Разрешите?

Света молча кивнула. Закурив, Данте стал смотреть, как дождь пузырит воду в лужах, стало быть, нескоро погода успокоится.

– Все хорошо, что хорошо заканчивается. Мурад потому и делает все так быстро и не думая, что он работает лет пятнадцать, а может, и больше. Вы же пока лишь ординатор. Всему свое время. Я когда на работу пришел, у нас в ординаторской на стене висели три правила настоящего хирурга, простые и понятные: не прятать окурки в горшок с цветами, не мочиться в рукомойник и не спать с пациентками в ординаторской, простите за такие подробности.

– А все остальное? – удивилась Света.

– Всему остальному научитесь. Мы все ошибаемся, даже Барон (это он ЮЮ так называет) ошибается, а регулярная работа над ошибками доводит дело до совершенства. Со временем все придет, добьетесь мастерства. Барон, кстати, это хорошо понимает и ценит и в обиду не дает, ставит, куда нужно.

– Куда ставит? – не поняла Света.

– Скорее кого, в позу сломанной березы ставит, показывает, кто чего стоит и чего делать не нужно. – Данте отбросил окурок. – Что же до КаКа, такие люди, они еще не раз вам попадутся. Вы чувствуете чужую боль и свою ответственность, стараетесь, делаете все как лучше, чтобы правильно, хорошо все получилось, чтобы не подвести никого, чтобы помочь всем. Вот – пообедать даже не успеваете. Живете, открывшись миру. Добрые люди это чувствуют и, как к лучику, тянутся. Но есть и такие, которые будут колоть посильнее да обязательно с подвывертом, чтобы слезы и боль увидеть, тогда их самих терзания собственные отпускают. Поэтому пока будете так реагировать, будут мучить, увы.

Света понимала, что Данте хочет ее поддержать, и все же мысль о собственной непрекращающейся уязвимости ее рассердила.

– А нужно по-другому, да? Спрятать себя в каменный замок, запереться в ледяной комнате, окружить все рвом с крокодилами и стальными шипами и жить спокойно, совсем как Кощей, так лучше?

Выплеснув эмоции, Света похолодела: после сказанного обращаться к Данте с просьбами было абсолютно немыслимо.

Неожиданно он рассмеялся, так звонко и открыто, что Света смутилась еще больше.

– Я же Данте, а не Кощей, ничего плохого не сделал, чтобы жить вечно. – Он, прищурившись, смотрел на Свету, как будто увидел в ней нечто новое и необычное.

– Вы, правда, не обиделись? Простите, я испугалась, что вам больно сделала, как-то само вырвалось.

– Правда, не обиделся. Искренность, кстати, я больше всего ценю в людях. Да и правы вы в целом. – Данте задумчиво смотрел под ноги.

– У меня просьба есть… – Света запнулась, примолкла.

– Внимательно слушаю. – Данте вдруг стал отстраненным и сосредоточенным.

– Вы ведь всех начмедов знаете. Помогите мне устроиться медиком в часть к артиллеристам, я номер части не знаю… Пока не знаю. – Света смотрела почти с мольбой.

Данте вздохнул, и снова лицо его изменилось: улыбнулся так открыто и доверительно, что надежда теплым птенцом шевельнулась у Светы в груди. Где-то возле самого сердца.

– Ах, молодость, молодость, когда час кажется минутой, а минута – часом, вопрос: еще ждешь или уже встретил? – словно о своем сказал Данте. – Понимаю и даже очень, поэтому твердо скажу, что нет, нельзя так делать.

– Почему, ну почему нет? – Раздосадованно смотрела на него Света.

– А потому… – спокойно ответил Данте. – Потому что когда он там, он из этого мира уходит и живет по другим правилам. Другим, понимаете? И самое важное для него, для всех нас, тех, которые там, понимать, что есть этот, другой мир, совсем другой, который здесь. Мир, где нас ждут, где мы нужны и где нам рады, всегда рады, понимаете? Мир, в который хочется вернуться и в котором есть к кому возвращаться. И эта вера нам сил придает и жизнь сберегает.

Данте сунул руку в левый нагрудный карман и бережно достал деревянную фигурку, окрашенную в зеленый цвет, – совсем неумело вырезанную, с едва намеченными контурами головы в каске, туловища и ног в сапогах.

– Это мне дочь с сыном сделали. Талисман. Чтобы он меня берег. – Данте бережно поворачивал фигурку в пальцах.

Света смотрела, как фигурка медленно вращается в его пальцах, и внезапно поняла, что их встречи с Димой, пусть редкие, но такие яркие, его звонки, его ожидание возвращения к ней, в пусть относительно, но мирную жизнь, с прогулками по набережной и ужином, заботливо приготовленным ею, – это его возможность сохранить себя и набраться сил, чтобы потом продолжать свое дело там, где в голове уже совсем другие мысли.

Так же бережно Данте убрал фигурку и взглянул на Свету.

– Понимаете? – терпеливо спросил он.

Света молча кивнула.

Много чего еще было в этот день: и хлопотная суета приемного отделения, и разделенные с Лизой припасы, из-за чего ужин пришлось перенести на завтрак, и понимающий взгляд Мурада, когда она рассказала ему о звонке, который так ждет («Ай, ладно, Светули, сам обойдусь!»). И ожидание возвращения ЮЮ с операции, получение инструкций по больным на ночь. Стрелки часов приближались к восьми, когда КаКа, уже собираясь домой, стал неторопливо выбирать из вазы, стоявшей на общем столе при входе, конфеты.

– Запас в зад не колет, – ответил он на насмешливый взгляд Мурада.

– Зато при обыске, бывает, сильно мешает. – В упор смотрел на него Данте, стоявший в дверях.

Пятясь боком, КаКа выскочил за дверь. Данте он недолюбливал – псих какой-то – и в глаза ему старался никогда не смотреть.

– Салам, брат, – Данте, на этот раз он приехал со своим давним другом Ратником, уважительно кивнул Мураду: – Дело есть к тебе и Светлане Юрьевне.

Делом оказался больной с почечной коликой, которого Данте называл Кротом.

– Ничего, потерпи, ты же разведчик, сейчас начнем тебя капать, будешь, как и раньше, вездесущий, только уже с двумя буквами «С», – как мог успокаивал Крота прибывший на консультацию уролог.

За полчаса управились, Крот оставался в урологии до утра, с надеждой, что камень с помощью благословенных капельниц потихоньку выйдет.

– Мне в приемное пора, Мурад Гурамович, я там до шести, до шести тридцати, если разрешите, – быстро поправила себя Света, – потом вернусь и сделаем обход.

– Сделаем, – согласился Мурад.

– Время темное, да и позднее, мы вас проводим. – Данте с Ратником стали чуть сзади и по бокам от Светы, отчего стали похожи на гвардию, которая в старину полагалась, наверное, только принцессе.

В коридоре приемного, куда зашли все втроем, свет был уже выключен – светомаскировка, клиника как могла пыталась обезопасить себя от ракетного удара. Вдоль стен расставлены каталки, застланные матрасами, в головах сложены тонкие одеяла, сон точно не предвещал ничего радостного.

Лиза ушла спать в реанимацию, там немного уютнее, при первой необходимости обещала прибежать.

– Это и есть спальное место? – Данте недоверчиво таращился на каталку.

– Ну да, лягу, укроюсь, ночь перетерплю. – Света не стала говорить, что это если время для сна вообще будет.

– Подождите пять минут, мы быстро. – Данте с Ратником синхронно развернулись через левое плечо и так же парой направились к выходу.

На Свету навалилась усталость, стараясь не думать о том, что ей хочется есть, она стала расправлять матрас и поровнее раскладывать на каталке одеяло.

– Бросьте эту затею. – Данте держал в руках камуфлированный мешок. – Вот спальник, он чистый, до минус двадцати согревает, здесь вот еще тамбур для лица есть.

– Первое средство, чтобы не помереть от холода. А это – чтобы не околеть от голода, – добавил Ратник, протягивая Свете сверток с теплыми пирожками. – Мама моя делала, Анна Дмитриевна, – почему-то смущенно добавил он.

– Спасибо Анне Дмитриевне и вам спасибо, – голос предательски дрожал. – А вы как же?

– Сон и еда скотинят русского офицера, – улыбнулся Данте, – к тому же вам нужнее. Закончится вся эта чехарда, мешок вернете.

Света достала два пирожка и твердо протянула их Данте и Ратнику:

– Вот, возьмите, пожалуйста, мне хватит.

– Куда там хватит – за ужином куснуть, за завтраком лизнуть… – начал было Ратник.

– Возьмите. Хлеб на войне делят поровну, – твердо сказала Света.

Понимающе кивнув, они принялись неторопливо жевать пирожки.

– Скажите, вы ведь давно уже на войне, кажется, лет девять? Когда все закончится, дальше служить останетесь?

– Вряд ли, – твердо ответил Данте, – мне белый халат мой сниться стал часто, лечить и преподавать пойду.

– А вы? – Света повернулась к Ратнику.

– И я тоже, я ведь юрист и еще историк. У меня вот есть замечательный костюм-тройка, серый, подарок на юбилей, я его уже лет восемь надеть не могу.

– Все, точно пора, ничего не желаем. – По-военному вытянулся Данте, Ратник слегка склонился и приложил ладонь к груди.

– И вам тоже ничего не желаю, берегите себя. – Света повернулась и пошла вглубь коридора.

Спустя еще три часа приемное отделение наконец затихло. Свернувшись клубочком в спальном мешке, – в нем действительно приятно пахло цветочным мылом, – Света согрелась и стала засыпать. Ей снилось теплое утро конца мая, в воздухе кружился аромат цветущих яблонь, сплетавшийся с щебетом птиц в волнительный клубок ожидания встречи. Она в легком платье и туфельках выбежала из корпуса. Больше не надо спешить: сейчас ее встретит Дима, и они пойдут гулять, и он больше никуда не уедет, потому что наступил мир. Навстречу ей шли Данте в ослепительно-белом, почти до колен халате, застегнутом у шеи, словно парадный мундир, и Ратник в сером костюме-тройке, который делал его похожим то ли на успешного адвоката, то ли на спешащего на лекцию профессора.

Света приветливо помахала им рукой, Данте, вытянувшись, слегка склонил голову, Ратник приложил правую руку к сердцу.

«Хорошо-то как, замечательно!» – засыпая, подумала Света и улыбнулась миру.