Следователь, который вёл дело об убийстве Зинаиды Копыловой, оказался задорным малым с коротким ёжиком светлых волос и добродушным курносым лицом. На вид – совершенный пацан. И вроде бы где-то мы даже встречались. На дискотеке или в школе. Городэнск не крупный город.

По возрасту он едва ли обходил меня.

Допрос он вёл мягко, деликатно и дружелюбно. Если бы я не знал наверняка, что нахожусь в казённом кабинете, то решил бы, что это стилизованная под каземат отдельная комната какого-нибудь фешенебельного раскрученного ресторана, специализирующегося на организации праздников по сценарию заказчика. В общем, шоу очередных массовиков-затейников из Интернета. Вот-вот появятся официантки, принесут закуски, алкогольные напитки.

Разумеется, в таких обстоятельствах сидящий напротив молодой парнишка может быть только моим добрым приятелем, скоро мы захмелеем, поговорим «за жизнь», будем хлопать друг друга по плечам и обниматься. Но увы. Он при исполнении, и мы не в кабаке.

Несмотря на его явную расположенность ко мне, о дружбе между нами разговора не шло. Не исключено, что он – «добрый полицейский», а с минуты на минуту придёт его антипод и вытрясет из меня всю правду.

– Герман, – сказал он, перечитав свои заметки и получив подтверждение, что всё это «с моих слов записано верно», – я разрешаю вам свидание в своём кабинете.

Он смущённо кашлянул, словно не очень понимая, почему именно в ситуации со мной пошёл на такие должностные нарушения.

– Почему-то вы мне не кажетесь виноватым, – вдруг совсем уж откровенно пояснил он и снова засмущался. Ох, тяжело ему будет в органах. – Несмотря на письменное заявление гражданки Копыловой. Что-то здесь не так.

– Спасибо, – только и смог сказать я.

Дверь заскрипела. В кабинет вошёл Шеф собственной персоной! Милый, родной, надёжный дружище Шеф!

– Женька, – я от радости назвал его по имени и, конечно, бросился обниматься. Шеф крепко прижал меня к себе и коротко спросил преувеличенно бодрым тоном:

– Ну как ты?

Само собой, надо в тон ему ответить: «Превосходно». Но я не стал врать старому другу:

– Плохо, Шеф. – И совсем уж по-детски добавил: – Мне здесь не нравится. Хотя следователь отличный малый.

Мне хотелось этой мелочью отблагодарить парня за дозволенную встречу. Он улыбнулся и вышел за дверь, дав нам полчаса.

– Надо вытаскивать тебя отсюда, – сказал Шеф, едва мы остались одни. Во фразе «Я ни в чём не виноват» между нами не было нужды. Если Шеф здесь, значит, он мне и так верит. – Рассказывай всё по порядку.

Со дня празднования Армагеддона у нас с Шефом не было возможности поговорить по душам. Находясь рядом на работе, добираясь до неё в одной машине, мы тем не менее словно спрятались в какие-то пуленепробиваемые ракушки. Шеф не лез ко мне с расспросами, а я сам не откровенничал. Мы шутили, общались на отстранённые темы, с утроенным усердием выполняли свои обязанности – и всё это лишь бы не касаться смерти Алины. Но сегодня я не стал убегать от неприятного разговора.

Наш последний диалог с Алиной в дамской уборной я пересказал Шефу почти дословно. Когда я упомянул про украденные часы, друг хмыкнул.

Надо сказать, что дружба – это не общее число выпитых совместно бутылок или поднятых на девятый этаж роялей и шкафов при переездах. Дружба – это все те события, которые приходят на ум двум-трём-четырём людям при одном только возгласе: «А помнишь?..» И продолжать не нужно – ведь у вас в памяти и так всплывает немало случаев, о которых вы просто не можете и не должны забыть, то, что когда-то радовало, злило, давало ощущение полёта или душило и разбивало вдребезги.

Для нас с Шефом пресловутые часы были как раз таким «А помнишь?..»

Случилось это очень давно. Мы тогда были второклашками, мелкой школотой, или школьной мелкотой. Высыпались горохом из подъезда и бегали по околотку и близлежащим дворам, подкладывали камешки под электрички, собирали пивные бутылки и мелкие монетки на рыночной площади, обрывали сирень в палисадниках и продавали за смешные копейки, а что не удавалось сбыть, относили домой в подарок мамам.

И вот однажды, на одной из таких прогулок Шеф, а тогда ещё просто Жека, появился с новенькими часами на руке. Ему их привёз отец из командировки.

Часы были огненно-оранжевого цвета, с подсветкой, музыкальным будильником, а главное – они были электронными. Ни у кого во дворе, а может, даже и во всей школе не было электронных часов. Каждый из нас примерил часы на руке и весь вечер по очереди носил аксессуар. Пятнадцать минут счастья – время отмерялось до секундочки.

Часы эти недаром были оранжевыми. Словно килограмм апельсинов, съеденный в одиночку, они вызвали во мне такую бурную реакцию! Снились по ночам, мерещились и днём, иногда я играл дома, представляя, как гляжу на электронный циферблат, и так заигрывался, что в итоге получил привычку время от времени поглядывать на пустое запястье.

В школьной раздевалке перед физкультурой мы всегда принимали душ, поэтому лучшего места для воровства придумать было нельзя. Часы при всей своей исключительной замечательности имели один существенный недостаток – они промокали. Водные процедуры Шеф совершал без своего сокровища, никуда его не пряча, оставляя поверх синих брюк от школьной формы. Несколько раз учитель физкультуры просил его не приносить дорогую игрушку в школу или хотя бы на его урок.

Своими просьбами он не убедил Жеку, зато сформировал в моей голове преступный план. Не буду ходить вокруг да около: однажды я их украл.

Женька погоревал, поспрашивал одноклассников, не видел ли кто его часов, а потом успокоился и забыл о них. А я каждый вечер доставал «тикалки» из деревянного резного сундучка, где хранил самые ценные вещи, и вдоволь жал на кнопки, слушал «райское пение» охрипшего будильника – батарейка в часах очень скоро стала садиться.

Семь дней моему счастью не было предела. Носить часы открыто я не мог – всем сразу стало бы ясно, что я вор. Сло́ва этого я старался не произносить даже мысленно. Слишком уж противно оно звучало, преступно, грязно. Вор!

Вором мне быть не хотелось, но и расставаться с часами – тоже.

С Шефом мы сидели за одной партой, вместе получали двойки и пятёрки, дёргали одноклассницу Аньку за косички, вместе прятались в «окопе» в послеурочной «войнушке», вместе получали в глаз от ребят из соседнего двора. Мы, как заправские котяры, чутко охраняли свою территорию, не пуская чужаков, и нас неохотно принимали там, в «не нашем» дворе. Но именно там были самые лучшие в мире качели и турник с перекладиной и кольцами. За такое и в глаз не жалко получить!

Короче говоря, уже тогда мы с Жекой были не разлей вода. А тут – я вор!

С каждым днём мне всё труднее было смотреть другу в глаза, а про часы, ставшие ненавистными, я старался не думать. Спрятал сундучок с ними под матрас, но он и через пружинный настил наминал мне бока. Загнал его за ряд книг, но и через тома он мозолил мне глаза. Куда ни спрячь – отовсюду он прожигал мою совесть.

Промучившись примерно с месяц, потеряв аппетит, получив немалое количество двоек, я решил сдаться. Только ему одному – Шефу. Пусть он сам определит мою участь. Ударит так ударит, перестанет говорить со мной – так тому и быть, решит, что мы больше не должны играть вместе, – приму и это. Я заслужил.

– Вот, возьми, это я украл твои часы. Позавидовал. – Фраза далась мне легко, измученная совесть помогала говорить. – Батарейка, правда, села…

Жека посмотрел на вновь обретённые часы, потом на меня. Я ждал.

– Я вор и готов… – сказал и замолк. А на что я, собственно, готов?

Шеф не дал мне договорить. У него всегда было собственное представление о справедливости.

– Каждый может ошибаться, Кон, – серьёзно и совсем не по-детски сказал он, – я друзей на часы не меняю. Пойдём!

Он взял из моих рук злосчастную оранжевую пластмасску, прихватил в подъезде лопату из инвентаря дворника и повторил:

– Пойдём.

Мы ушли на глухой пустырь. Было совсем темно, и мама, должно быть, заругает, когда я вернусь с опозданием, да ещё и в мокрых башмаках и брюках, измазанных едва ли не до колена глиной.

Шеф выкопал яму, достаточную даже для того, чтобы спрятать целый чемодан, без всякого сожаления и торжественности швырнул часы в рыхлую почву и наскоро забросал землёй.

– Не брал ты у меня ничего. И не было никогда этих часов. Я отцу сказал, что потерял их, – в телеграфном стиле отрапортовал Шеф.

– Ты мой лучший друг, Жека, – только и смог тогда сказать я.

– А ты мой, – спокойно ответил он, – обратно лопату несёшь сам!

Никто и никогда не слышал этой истории. Правда, в нашей компании сохранилась поговорка: «Это было в тот год, когда у Шефа спёрли часы». То есть – очень давно.

– Вот видишь, Жень, – сказал я, возвращаясь из воспоминаний, – у меня не было причин убивать Алину. Уж точно не из-за нелепого шантажа. Была бы моя воля, я бы избавился от неё за навязчивость, желание знать обо мне всё и даже больше! За копание в телефоне, изучение переписки в социальных сетях.

– У тебя там что-то тайное? – хмыкнул друг.

– В том-то и дело, что нет. Я не вожусь с уголовниками, не строю козни, не веду политических переговоров, не сотрудничаю с иностранной разведкой и даже не переписываюсь с другими девушками, когда уже встречаюсь с кем-то. Но, понимаешь, есть вещи, которые просто по определению никого не касаются. И не потому, что это стыдно или неприлично. Не приходило же в голову той же Алине взять у меня анализ мокроты или расшифровать ДНК, чтобы стать ещё ближе. В конце концов, не принято распахивать дверь туалета к человеку на одном лишь основании родственности уз! Представь, врываюсь я в санузел с криком: «Милая, ты моя девушка! Я просто обязан знать, как ты выглядишь на горшке!» Чем эта ситуация лучше исследования чужого списка контактов с рефреном: «Ну мне же важно знать, с кем ты общаешься!»

Я помолчал и со вздохом добавил любимую фразу Шефа:

– Алина – это тот случай, когда в пару потрясающей заднице досталась дурацкая башка.

Женька улыбнулся:

– У каждого в голове полно треша. Не задавай лишних вопросов – и тогда не получишь ненужных ответов.

Я согласно кивнул и продолжил о другом, посчитав, что тема личной неприкосновенности исчерпана:

– Признаюсь, несколько батончиков я и правда стащил из супермаркета, но это так, забавы ради. Если не я убил Алину, то и Зинины угрозы пролетают мимо кассы. Обе девушки – яркий пример того, как не надо перемножать семь и восемь…

– Да уж, они обе получили сорок восемь вместо пятидесяти шести… Просчитались, проще говоря. Поймать тебя на часы – это чистейший блеф, но он попал в точку. Зина била совсем наугад и лихо промахнулась. Теперь из-за её «романа» и тяги к эпистолярному жанру в духе 37-го года ты кукуешь здесь!

Я махнул рукой.

– Лучше расскажи, как там Папа?

– Подавлен. Убивается, вены резать пытался. С ним круглосуточно дежурит сиделка.

Я глянул на Шефа. Похоже, свою кубышку он распотрошил. Сегодняшнее свидание, индивидуальный сестринский пост для Папы – уж не из грузчицкой зарплаты он сделал эти благотворительные взносы.

– Отдай за меня ему пять тысяч, пожалуйста, он снова угадал. Думаю, деньги ему понадобятся на похороны Зины.

Шеф кивнул.

– Скоро ты будешь на свободе. Обещаю.

– Спасибо. В этой жизни есть только два человека, на которых я могу положиться, – это ты и… я сам. Один из этих двоих сейчас за решёткой.

– Зато другой свободен. Прорвёмся!

Он на прощание снова крепко обнял меня. Отведённые полчаса истекли.