Пассажирская передняя дверца моей «девятки» открывалась только с улицы, поэтому Шеф восседал королём, ожидая, пока я обойду машину и дам ему возможность покинуть салон.

– Руки не предлагаю, – привычно пошутил я.

– А я так мечтал – ну вдруг, хоть сегодня!

Это был вечный диалог, который мы вели каждое утро по прибытии на работу. Армагеддон, естественно, не наступил, и нам пришлось вернуться к своим трубочкам и стаканчикам.

«Офис» находился на кухне одной из школ Городэнска – здесь наш начальник арендовал на лето помещения для холодильников, кубиков с прохладительными напитками, и товара: мороженого, лимонадов, орешков и чипсов – в общем, того ассортимента, что привлекал народ на пляже в летние месяцы.

Пива не было.

А зря. Пацаны из числа отдыхающих довольно часто спрашивали холодное пенное, а не найдя его среди нашего товара, пытались подсунуть в холодильник бутылки, привезённые с собой. Их содержимое вот-вот готово было закипеть на солнце. Мы в нарушение правил иногда соглашались предоставить наш мороз за их деньги. А что, пара сотен – тоже навар!

Громоздкий холодильник с неповоротливыми колёсами был отвратительно неманевренным. Однажды коллега, проработавший с нами всего один день, не справился с управлением рефрижератором и вкатил его в припаркованный на стоянке джип прямо на глазах у изумлённого водителя. Это было ужасно смешно – со стороны, разумеется. Мы с Шефом – ярые атеисты – тогда даже перекрестились, что неприятность стряслась не с нами. Хотя шанс такой есть у каждого. Путь от школы до пляжа мы проделываем пешком, толкая плохо поддающуюся махину прямо по проезжей части, а перед последним поворотом на дороге к песочку, зонтикам и шезлонгам и вовсе нужно пересечь трамвайные пути. Шнур морозильной камеры путается под ногами, плохо закреплённые стёкла дребезжат и норовят выскочить из разболтанных пазов. Красота! Но при всём при этом мы с Шефом очень любим свою работу – особенно летом. Должен же кто-то работать и грузчиками, и продавцами мороженого. Иначе все «лучшие умы от жары завянут», – цитировали мы, смеясь, детскую песенку. Академики почему-то не ломятся тягать тяжёлые ящики и необхватные короба, не для этого они, видимо, академии кончали.

Как меня обозвала Алина? Мальчик-праздник, у которого за новогодней мишурой скрывается серый пожухлый снег? Так или почти так… Обидно, но правда.

Сегодня было жарко до умопомрачения – может, конец света будет наступать потихоньку? По градусу прибавляя каждый час температуру, пока не испепелит нас?

Треклятый холодильник еле полз. Или это я его еле толкал. Несколько раз меня чуть не задели пролетавшие мимо автомобили. Мне было всё равно. Хотелось залезть внутрь железного агрегата, притвориться гигантским вафельным рожком.

На трамвайных путях рефрижератор неловко подпрыгнул, а следующие мгновения прошагали мимо меня, словно строй трудолюбивых муравьёв. То самое, плохо закреплённое стекло наконец дождалось своего часа и устроило побег. Медленно, словно большой комок густой прозрачной слизи, и лениво, как сползает с диванных подушек небрежно брошенный кушак от халата, раздвижная крышка холодильника приподнялась над пазами и приземлилась ребром на землю. Постояв так короткое мгновенье, словно решая, что делать с обретённой свободой, она разлетелась мелкими счастливыми брызгами, усыпав рельсы стразами из стеклопластика, вмиг сделав участок магистрали похожим на место недавнего ДТП. В некотором роде это и было ДТП. Конечно, не такое комичное, как у бывшего коллеги, не заметившего джип, но всё же достойное попасть хотя бы в тысячу самых нелепых случаев на дорожном полотне.

Я отогнал холодильник подальше от автотранспортных средств и достал из кармана шортов мобильный телефон. Надо же доложить начальству о случившемся казусе!

Не успел я перелистать записную книгу, как аппарат затрезвонил сам.

Номер неизвестен.

– Герман Кондратьевич? – обратился ко мне сухой представительный голос, от звучания которого мне тут же в наказание неизвестно за что захотелось встать в угол. Не иначе как всевидящее око сотрудников ГИБДД узрело мой конфуз и теперь хочет отругать меня за то, что я покинул место происшествия. Я отогнал от себя нелепые мысли: если уж дорожно-патрульная служба, находясь поблизости, и углядела моё хулиганство на путях, так точно не стала бы говорить «ай-ай-ай» по телефону, нанесла бы частный визит. Я с холодильниками бегать не обучен. Гротескная была бы картинка: полицейская машина с мигалками догоняет нарушителя, пытавшегося скрыться от них на старом разбитом рефрижераторе… А что? Он на колёсах, стало быть, транспортное средство – полноприводное, мощностью в одну человеческую силу.

– Да, это я. – Мой взгляд невольно залюбовался искрящимся на солнце стеклянным крошевом.

– Кем вам приходилась Петрова Алина Ивановна?

– Любовницей, – я не стал мямлить, подбирая выражения. Быстро же разнеслась весть о нашем разрыве. «Приходилась»! Говорят, прям как о покойнице!

– Мне очень жаль, сегодня утром Алина Ивановна была обнаружена мёртвой в собственной ванной.

– Хорошо, спасибо, – ответил я, не вполне осознавая смысл услышанного. Отвечать «Хорошо» и «Спасибо» было моей привычкой – даже когда всё было совсем не хорошо, да и благодарить было некого и не за что.

На похороны Алины я не пошёл. Мне доводилось терять близких родственников, но ещё никогда до этого я не присутствовал при погребении своих бывших. Почему-то мне показалось, что чувства это вызовет двойственные. Да и груз вины навалится при виде покойной со всей весомой ощутимостью. Достаточно того, что я несколько ночей подряд вижу неприятные сны…

Я был уверен, что погибшую от утопления девушку накрасят так, будто над её последним макияжем трудились не гримёры, а команда маляров и штукатуров. Скрыть синюшность лица очень и очень сложно.

Чтобы отвлечься от негативных мыслей, я озадачился стиркой. Понятное дело, полоскать в порошке мои рубашки будет машинка со стальным барабаном, но сортировка отнимет время – белья накопилось порядком.

Можно ещё уборку затеять или, например, помыть люстру – пока протрёшь тряпкой сорок стеклянных шариков, маскирующихся под хрусталь, полдня пройдёт. Эта люстра очень нравилась Алине, именно по этой причине я отложу помывку до лучших времён, иначе каждый шарик снова и снова будет возвращать меня к той теме, которую я так усиленно хороню в себе.

Хороню!

Неужели нельзя было выразиться иначе? Прячу, заминаю, затаптываю, закапываю…

Закапываю!

Мозг не обманешь, он всё равно вертит все мысли вокруг одной, главной.

Может, стоит всё же пойти на кладбище, не малодушничать? Нет, не хочу.

В кармане джинсов, тех, что были на мне в «И талии» 14 июля, я обнаружил конверт. Даже не сразу вспомнил, откуда он там взялся.

Ясно – откуда. Из того далёкого и безвозвратного времени, когда размышления о смерти кого бы то ни было из нас семерых казались весёлой шуткой. В тридцать не умирают. Умирают в старости, в тёплой постели, в шерстяных носках, в окружении детей и внуков, с чашкой горячего молока на прикроватном столике, в очках с невозможным количеством диоптрий и любимой книжкой под подушкой. А в тридцать – нет. В тридцать – только начинают жить.

Я вскрыл конверт и зашелестел свёрнутыми вчетверо листочками с именами своих друзей. Кощунство, но долг остаётся долгом. Кто-то ведь мог угадать, написав Алину первой…

Мой листок. Там первый Шеф. Это я и так знаю.

Листок Шефа. У него на первом месте я. Тоже не новость.

Эл, Настя, Зина…

У Алинки я последний. А предыдущие шесть имён втиснуты над моим на узком пространстве чистой бумаги – значит, меня она написала сразу, а рядом поставила цифру семь. Очерёдность моего ухода из её жизни была ей понятна изначально. Любила…

А вот и победитель. Папа! Даже подозреваю, почему его выбор был таков. Ему до бесконечности надоело моё нытьё и жалобы на излишнюю настырность девушки, раньше времени примерившей обручальное кольцо. Он злился на меня, ведь Зина, наоборот, отчего-то не принимала его предложения.

– Почему любителям мяса всегда на завтрак предлагают омлет? – сокрушался он иносказательно. – А тому, кто не может жить без яиц, перепадают сочные отбивные? И те и другие давятся, но сделать ничего не могут.

– Почему же? Некоторые идут и демонстративно выблёвывают ненавистную пищу! – подхватывал аллегорию Эл. – А иные мирно переваривают, что дают.

На тот момент мы с Папой были на равных – в числе тех, кто мирно переваривает, но вот-вот не сумеет удержать рвотные позывы. И мне, и ему нужно было что-то срочно менять в жизни, иначе нас закормят неподобающими деликатесами, от которых будет заворот кишок.

Недавно Зина позволила себе в компании непрозрачный намёк на то, что Папа в свои неполные тридцать уже почти импотент. Слышать это было неловко. Наверное, она хотела таким образом сообща решить их интимную проблему, но Папе – скрытному отшельнику даже внутри компании – эта идея не пришлась по душе. Ещё гаже ситуация стала после того, как моя влюблённая дурочка стала прилюдно игриво пощипывать меня за бочок, приговаривая: «А мой, красавчик, ретив и пылок! Правда, милый?»

– Конечно, – ответил я тогда, помнится, – я ж не город Санкт-Петербург, в смысле мне всего тридцать лет, а не триста.

Прикусить бы вовремя язык, да нет, не случилось.

Папа надулся.

Природа сыграла нелепую шутку – я, остывший и не интересовавшийся телом своей подруги, был способен на сложные кульбиты в постельном спорте, но при этом всегда менял пачку презервативов на острый кинжал, едва речь заходила о свадьбе, а мой друг, стоящий повседневно на одном колене с букетом роз перед возлюбленной, неизменно получал отказ.

Огласка очень обидела Папу. Он с нами настолько откровенным не был никогда. Поэтому я не удивился, когда обеих женщин увидел на первых двух ступенях его «хит-парада смертников». Странно, что я был аж шестым. Кому-кому, а мне-то, ретивому и пылкому, друг тоже вполне мог желать смерти. (Пусть он простит меня, если я на него наговариваю.)

«Мы должны Папе каждый по 5 косарей. Он угадал смерть Алины», – написал я друзьям. Рассылая всем одинаковый текст, я чуть не отправил сообщение самому Папе и едва не кинул послание Алине. По привычке.

От намеченной сортировки белья меня отвлёк телефонный звонок.

«Папина Зина», – высветилось на экране.

– Значит, так, – резко и без предисловий заявила она, – очень странно было не увидеть тебя на похоронах! Я читала, что убийцы всегда приходят посмотреть на труды своих рук! Убедиться, так сказать, что жертва не восстала!

Я похолодел. Только обвинений в убийстве мне не хватало.

– Я всё знаю, – продолжала между тем Зинаида, – и всё слышала: и про клептоманию, и про часы! Теперь ещё в курсе, что ты избавился от несчастной Алины, так что я даже не буду чувствовать себя мерзко, требуя с тебя не пять тысяч рублей – в качестве выигрыша, а пять тысяч долларов – за молчание! Понял, выродок? Вот с этих денежек-то я как раз и отдам Папе выигрыш. Ты не против?

– Дура! – в сердцах воскликнул я, не в силах противостоять натиску и не находя других слов.

– О-о-о, поумнее других буду! – гордо заявила собеседница. – Я под дверью туалета стояла и всё-о-о слышала! Так что, грёбаный душегуб, если не хочешь оказаться за решёткой, плати!

– Откуда ж я возьму такие деньги? – растерянно пробормотал я.

– Заработай, займи, укради. Мне плевать! Пока я не донесла на тебя в полицию, я вроде как соучастница – утаиваю имя убийцы! Поэтому бесплатно покрывать тебя не намерена. Думаешь, повезло тебе? Всё списали на несчастный случай? Небось и отговорка у тебя заготовлена: «Да вы что, граждане, там моих отпечатков миллионы!» – взятки гладки? Не выйдет, Герман! И ещё: если надумаешь избавиться от меня – мигом очутишься на нарах! Я отправила в отделение письмо с указанием на конверте: «Вскрыть, если со мной что-нибудь случится». Так просто ты со мной не расправишься!

– Сука! – выкрикнул я в трубку. Больше ничего в голову не приходило.

– Пусть так, – спокойно отреагировали с того конца, – но это не уменьшает назначенной суммы. Я жду ровно месяц.

Телефон замолчал. А я впал в раздумья. Эта идиотка не успокоится – ей определённо хочется получить денег. Уверен, что она согласится и на одну тысячу долларов – так что можно поторговаться.

Насчёт письма в полицию – скорее всего, блеф. А если нет? Что тогда? Искать деньги? Или… Есть ли у меня какое-нибудь «или»?

Жизнь приучила меня считать, что «или» есть всегда. Точно так же, как и «но». И только они, в отличие от тысячи слов, что-то в этом мире решают.