Шутка и впрямь была жестока и вызывала в моей голове совсем не шуточные мысли.

Я пожевал губу. У меня остались две незанятые позиции – первая и пятая. Шеф и Настя никак не укладывались в очерёдность, казавшуюся в остальном совершенно стройной и логичной. Когда следует избавиться от чужой жены? Вы часто задаёте себе подобный вопрос? Лично я впервые!

Фиг с ним. Если уж этому суждено случиться, то пусть это произойдёт поскорее. Номер один – Шеф. Дальше останется просто привыкнуть жить без него.

Снова захотелось выпить. Папа разлил.

Листочки мы сложили вчетверо и упаковали в большой плотный конверт.

– За дружбу! – коротко возвестил я, поднимая бокал, когда трудный выбор сделали все.

– Владей, Герман Кондратьевич, – Эл торжественно вручил мне конверт, – и копите денежки, мальчишки и девчонки!

– Готов поспорить, Герман, – Папа уже изрядно опьянел, он успел пропустить несколько «внетостовых» рюмок, решение задачки с семью неизвестными требовало допинга, – что ты первой написал Алинку! Небось давно мечтаешь от девки избавиться!

Он хохотнул, хлебнул коньяка и получил толчок в бок от Шефа. Коньяк пошёл «не в то горло», Папа закашлялся, сделал жуткие глаза, пытаясь продышаться. Ну и поделом! Нечего распускать пьяный язык! Папа никогда не отличался вежливостью и тактом, даже при условии, что по большей части обычно молчал, но сегодня своей неловкой фразой он хватил лишку!

– Спасибо, Папа. Я вполне мог сообщить Алине о намерении разойтись и более деликатно. – Язык вымел наружу эту фразу раньше, чем мозг сумел её обдумать.

Глаза Алины наполнились слезами. Её с нами как будто не было, её и для меня не было, но ведь она была здесь. Я слишком рано списал её со счетов. Некрасиво получилось. А с другой стороны – ну что такого, сейчас или никогда. Иначе мне придётся потом ещё чёрт знает сколько терпеть эту клушку в подвенечных рюшках!

Девушка поднялась и быстрым шагом направилась к туалету.

– Алина, – я окликнул её, выбираясь из-за стола, сметая салфетки и роняя на пол приборы, – Алина, постой!

Нагнал я её у самой двери с геометрическим силуэтом, обозначающим половую принадлежность посетителей. По идее, мне за эту дверь вход воспрещён.

– Постой, – я просунул ногу в щель. Алина несколько раз дёрнула створку на себя, а потом отпустила ручку и, уже не стесняясь, разревелась, облокотившись на раковину. Отчего-то сработал автоматический фен…

Я запер дверь дамского туалета изнутри и опасливо подошёл к девушке. Не знаю, что я сейчас должен говорить. И должен ли?

– Не знаю, что я сейчас должен говорить. И должен ли? – произнёс я и вслух.

Она промолчала, не пытаясь убрать с плеч мои трусливые руки. Терпеть не могу сцен прощаний после разрывов. Каждый раз приходится искать слова или отговорки, чтобы их не произносить.

Я погладил трясущееся плечо. Наверное, есть и более уместные жесты. В моём арсенале их не нашлось.

Постояв в раздумьях ещё пару минут, я отошёл к двери. Пусть Алина успокоится, умоется, обдумает ситуацию. Такие разговоры надо вести на трезвую голову. А лучше – не вести вовсе.

– Я давно поняла, что не нужна тебе, – негромко заговорила она, когда я коснулся никелированного шпингалета. Я замер. Что ж, хочет поговорить – послушаю. – Наверное, честнее и правильнее мне сейчас поправить макияж, нацепить улыбку и сделать вид, что ничего не произошло, а дома убедить себя, что я сама тебя бросила.

Она всё так же смотрела в фаянсовую воронку, потом включила воду и между словами умывала лицо.

– Но есть одна загвоздка, – сказала она чуть громче, сделала паузу, осмотрела в небольшом зеркальце над раковиной припухшие глаза, провела пальцем по нижним векам, убирая потёки туши, и повернулась ко мне лицом.

– Загвоздка в том, Герман, что я не перестала тебя любить.

Я опустил глаза. Когда признания не берут за душу, очень сложно смотреть собеседнику в лицо.

– У меня были планы, относительно нашей дальнейшей жизни. Я потеряла с тобой уйму времени. С тобой – нищим, не слишком красивым, увы, не блещущим интеллектом, не способным удержать в руках свою мизерную зарплату разнорабочего! Ты хороший парень, весёлый, компанейский – а дальше пшик! Ноль! Пустота! Минус три на солнце! Блёстки и мишура – но за ними обычный декабрьский день, а не новогодние праздники!

Она успокоилась и как будто даже не плакала никогда. Не то чтобы вот сейчас, при мне, несколько минут назад, не плакала. А вообще – никогда! И не умела этого делать. А умела только говорить злые вещи, такие, которые могут сойти с языка только у оскорблённой, задетой за живое женщины. Это посильнее слёз.

Алина порылась в сумочке, извлекла из аккуратного ридикюля небольшую флешку на цепочке, и помахала ею у меня перед носом, словно вгоняя в гипнотический транс. Я приподнял брови:

– Что это?

– Это? – она переспросила и посмотрела на флешку так, будто не сама её только что достала. Впрочем, она не стала ломать комедию, отвечая на мой вопрос: «Это электронный носитель, предназначенный для длительного хранения информации».

Зато спокойно пояснила:

– Здесь записано милое кино о том, как один тридцатилетний мальчик очень захотел шоколадку.

Лицо моё изменилось. Я понял, о чём она говорит.

– Ты – клептоман, Герман, поэтому порвать с тобой было самой лучшей идеей. Неизвестно, что ты стал бы тащить после шоколадных батончиков в супермаркете. Мелкие бытовые приборы? Ювелирку? Я хотела обсудить твою пагубную страсть дома, в спокойной обстановке, но, видно, не судьба, видно, не судьба, – пропела она на мотив известной песни. – Тебе интересно, откуда у меня запись?

– Надо полагать, из продуктового магазина? – я старался не уронить лицо.

– Верно мыслишь. Один мой приятель скопировал для меня съёмку с камер видеонаблюдения. Здесь все эпизоды твоего мелкого воровства, – она подчеркнула слово «все», – во всяком случае, из этого супермаркета. Городок у нас маленький. Весть о твоём милом хобби полетит, как колибри. Это будет мой тебе прощальный подарок!

Она улыбнулась и брезгливо убрала мои пальцы со шпингалета. Я до этого так и стоял, задумчиво поглаживая металлический набалдашник засова.

– Ах да, – она снова улыбнулась, – теперь я абсолютно уверена, что часы у Шефа стащил ты! И не надо оправдываться, я могу в уме перемножить семь и восемь. Боюсь, он очень расстроится, узнав, что его лучший друг вор. Ведь вы же с ним супердрузья! Как вы ещё называете себя? Братишки?

Она помахала в воздухе пальцами на манер заячьих ушек. Ужасный американский жест, обозначающий кавычки.

– Прощай, Герман… Кондратьевич, – едко добавила она в порыве ёрничанья. Вот уж не думал, что моё имя-отчество может звучать так мерзко.

Настроение было испорчено подчистую. Клептомания и правда моё «хобби». Болезненное, непреодолимое влечение красть. Мелочи, но всё-таки красть. Это слово – определяющее. Почему-то я всегда считал камеры в нашем супермаркете муляжами и уверился в этом, когда несколько моих походов за неоплаченными безделушками остались безнаказанными. Мне просто повезло, охранник знал, что я парень Алины, и слил информацию не в милицию, а ей – по знакомству.

Часы Шефа… Вот уж не думал, что об этом кто-нибудь когда-нибудь узнает.

Неприятно…

Идеальная репутация мне почти ни к чему. Я не депутат, не банкир, не менеджер крупной компании, но воров не любят нигде.

Неприятно…

Надо что-то решать.