Лидия смотрит на меня тяжело и прочувствованно.

Почему в присутствии этой женщины я превращаюсь в глупенького малолетнего мальчонку с ободранными коленками и грязными ушами? Даже если она сейчас скажет: «Да, это я убила Сергея», мне придётся извиниться, встать и уйти, признав своё поражение.

– Андрюш, – она наконец рассекает молчание чуть надтреснутым голосом. Он не дрожит, а именно где-то посреди «Андрюши» треснул. Уверен, собеседница сделала это специально. Маленькая трещинка придаёт звучанию усталость и отстранённость, с такими интонациями произносят обычно: «Голова ты моя садовая, горе луковое». Ласково, тепло и в то же время так обидно, словно ничего хорошего от тебя уже не ждут, возложенных надежд ты не оправдал и вообще ни на что не годен. – Если бы я хотела убить Сергея, я бы убила и не стала этого скрывать – не в моём характере. Если бы захотела вернуться и что-то забрать с места преступления, вернулась бы и забрала, не привлекая тебя, не бросая тень на плетень, не нагромождая никому не нужной лжи. Я большая девочка и умею отвечать за свои поступки. Нет, Андрюш, я не убивала свого бывшего мужа. Надеюсь, слова достаточно, чтобы ты поверил?

– Тогда что же ты спрятала от меня в сумку? – Я верчу в руках зажигалку, взятую с журнального столика. Лида сидит через стол в кресле, закинув ногу на ногу, и с интересом меня рассматривает. Её волнует вопрос: я такой храбрый или такой глупый, что явился и вот так напропалую обвинил её в убийстве? Ей сейчас, я знаю, хочется прочитать мои мысли. А моя главная задача – не дать ей этого сделать. Там совсем не то, что на лице. На лице – ярость обманутого компаньона, а в душе – чёрт знает что! Возможно, это называется робостью.

– Не спрятала, а убрала! Существенная разница, мой дорогой! И ты это видел и мог спросить меня уже тогда! – Она поднимается и отбирает у меня зажигалку, выходит из комнаты и возвращается с небольшой синей прозрачной папкой с белой кнопкой в центре. Совершенно обычной папкой, не стоящей того, чтобы долго её описывать. Лида бросает папку на столик и занимает прежнее положение в кресле.

Резкость кажется ей излишней, и она меняет тон.

– Андрей… Я любила Сергея. Очень любила. – Лида мажет руки светлым кремом из жёлтого тюбика. До меня доносится ненавязчивый аромат мёда. Она ставит тюбик на стол, я фокусирую на нём взгляд. Точно – мёд и молоко. Обвинённая мною в преступлении женщина долго совершает массажные движения, втирая крем в изящные кисти с тонкими длинными пальцами. – Серёжка никогда не был обыкновенным. С виду простым и в то же время непредсказуемым, необъяснимым, непонятным. Неоднозначным – ни в словах, ни в суждениях, ни во взглядах на жизнь. Умел не замечать колкости и остроты в свой адрес, прощать обиды. Но и обижать, к сожалению, тоже умел. Тонкий был. Ранимый, совестливый. По нему сразу было видно, что он с очередной какой-то потаскушкой спутался. Ходил прямо сам не свой, а потом обнимет меня нежно, в плечо поцелует, если в постели, или в шею, когда я у раковины посуду мою, прижмётся как-то по-детски и шепчет покаянно: «Ли, ну почему я у тебя такой? Ведь знаю, что люблю только тебя, и хорошо мне дома, и уютно, и тепло, и ты – мой самый надёжный тыл, а всё равно ищу несмышлёных игривых интрижек на стороне. Может, уйдёшь, а? Пока не поздно?» А мне больно, горько, и думаю, хорошо, что он там, со спины, а ещё лучше – если темно, я хоть зажмуриться могла или даже зареветь тихонько. Поначалу терпела, обещала любить всегда и любым, а потом стало невыносимо. Я больше не была ни женой, ни любимой. Так, подружкой для сплетен. Он не стеснялся, рассказывал о своих пьяных разгулах с Тимуром, посмеивался над его женой, которая, чуть что, сразу хваталась за тяжёлые предметы и кидалась в бой. «А ты у меня чудо, Ли, я так тебя люблю!» – завершал он всегда и целовал, будто глупышку-сестрёнку. Того и гляди сунет мне под мышку плюшевого медвежонка, подоткнёт одеяльце и будет сидеть рядом – пока не усну. Всё это было трогательно, я знала, что не потеряла его, что он со мной до сих пор. Но ведь я не была сестрёнкой! И однажды решилась! Собрала вещи и единым махом ушла. На письма не отвечала. К телефону не подходила. Мы с ним официально так и не развелись – я его видеть лишний раз не хотела, думала, так проще забыть.

Лида уже несколько минут сидит, застыв и глядя в одну точку. Словно рассказывает не свою историю, а начитывает какой-то закадровый текст, не отрывая глаз от «суфлёра». Голос её ровный и спокойный, и я надеюсь, что она не сорвётся и не заплачет. Такого она мне точно никогда не простит.

– А он писал. Сначала часто, много, пылко. Потом реже, но всё так же тепло. Просил вернуться, говорил, что изменится, остепенится, образумится, что всё будет хорошо. А я ревела перед монитором или молча глотала слёзы, слыша его голос в трубке, – через несколько недель я стала отвечать на звонки. Он был самым родным и близким мне человеком, к тому же я старше – ты в курсе. Но сдаваться я не собиралась. Гордая стала, решила припомнить все обиды. В самые сентиментальные моменты говорила себе: «Опомнись, дура, неужели забыла, как он с тобой поступил тогда-то и тогда-то?» И злоба душила, и ненавидела его, и удаляла смс и письма в Сети, не читая.

Постепенно он почти исчез, присылал открытки на Новый год, стихи на 8 Марта, песни на день рождения. Приглашал на свой, но я не ходила. Три года прошло, а боль не утихла. Каждый раз жадно ловила его строчки, его голос, его признания и… молчала. Думала, раз он не остывает, то так и буду для него на веки вечные необходимой и желанной – хоть так, хоть теперь… И сама себя стращала: «А вдруг это послание последнее? Плюнет на тебя, пошлёт к чёрту горделивую стерву и перестанет слать такие важные для тебя весточки?» Думала, потерплю до следующего письма и прощу, вернусь, постараемся начать сначала и в этот раз точно – навсегда! За несколько дней до смерти он прислал мне сообщение: «Сто лет человеческой жизни – это примерно пятьдесят миллионов минут. В мире 7 миллиардов жителей. Чтобы уделить каждому хотя бы минуту, потребуется больше 13 тысяч лет. Стоит ли тратить время на тех, кто нам не дорог и кому не дороги мы? Ли, а может?..» Он всегда так заканчивал свои послания: «Ли, а может?..» Мы оба знали, что «может», и оба знали, что действительно – может! И в тот раз я сказала себе: «Хватит, времени прошло достаточно, я больше не могу жить в страхе, что его пыл угаснет, что он уйдёт к другой, что я его потеряю». И я ответила на письмо. Впервые за эти годы. «Да, – написала я, – милый, может! Всё может!» И хотелось дописать «Люблю тебя», но даже в письме осеклась. «Завтра в шесть?» – «Послезавтра в восемь», – ответила я, но этого «послезавтра» не наступило, вернее, наступило, но без него, а значит, и без меня. Без нас…

И она плачет. Бесшумно и гордо, я начинаю понимать, что она плакала в течение всего повествования. Только раньше слёзы не текли из глаз, как положено, а сейчас текут – но это всего лишь детали. Она за жизнь научилась плакать без слёз.

Лида не пытается вытереть лицо. Она просто принимает как есть, что по её лицу катятся эти чёртовы слёзы, но смотрит в сторону, будто меня здесь нет.

– Прошлое, как и книги, нужно читать один раз, но с карандашом, чтобы как можно больше вынести полезной информации, а потом отложить навсегда! – заключает она. – Я заведу себе хорька или крысу, они хоть и неприятные, зато верны тому, кто кормит. Я, разумеется, не смогу полюбить их, но, боюсь, воспылать страстью к человеку тоже больше не сумею.

Она протягивает мне папку.

– Я хотела забрать из Серёжкиной квартиры какие-нибудь стихи, но ничего не нашла. В спальне стоял его старый дипломат с кодовым замком – и дипломат, и код мне были хорошо известны. Я нашла в нём папку, увидела листы со стихотворными строфами и решила забрать её себе. Тут вошёл ты, и я застеснялась своего порыва. Я боялась, что ты начнёшь задавать вопросы, но ты не стал. Спасибо. И за то, что сейчас дал мне выговориться, – отдельное.

Она поворачивается ко мне и улыбается мягко и тепло. От слёз остаются подсыхающие неровные дорожки, и я могу смотреть Лидии в лицо.

– Не за что. Содержимое папки тебя порадовало?

– Увы, нет. Там оказалась совершеннейшая чушь! Стихи – полный бред! А ещё в ней лежал компакт-диск, женский голос поёт эти отвратительные тексты. Забирай барахло домой – изучи, если интересно.

Я киваю и беру папку с журнального столика.

– Попробуй выяснить у Тимура адрес Ирины, Серёжкиной короткометражной любовницы, – напоминаю я, – тебе лучше самой с ней поговорить, я недостаточно хитёр и по-мужицки прямолинеен.

Лида соглашается.

– Рада, что ты мне поверил.

– А я не знаю, рад ли. Если бы убийцей оказалась ты, всё сегодня могло бы закончиться. А мне очень хочется, чтобы закончилось…

– Нет в тебе сыщицкой жилки! – Она снова превращается в Лидию, которая вынесла мне папку и которая мне нравится больше той, что сидела потом в кресле.

– Если я захочу изваляться в грязи, я просто нырну в какую-нибудь речку с илистым дном. Или съезжу на Азовское море – там грязь полезная. А эта вся, людская, – бесполезная, Лида, мне она ни к чему…

И я ухожу.