«Сергей, вы – подлый вор и наглый обманщик! Мне жаль, что однажды по несчастливому стечению обстоятельств мне довелось связаться с вашей студией. Песни, которые мы записали, не берёт ни одна радиостанция, аранжировки характеризуют, как “балалаечное треньканье”, они несовременные, немодные, одним словом – неформатные! Очень неприятно, что я потратил на вас столько времени, денег, вдохновения и не молодых уже сил – вы ведь знаете, мне за семьдесят – и остался ни с чем! Презираю вас всей душой и со всей скопленной на вас злобой, о которой после пожалею, заявляю теперь: будьте вы прокляты! Обобрали старика, но радости вам эти деньги не принесут! Будьте прокляты! Трижды прокляты!»

Ого!

Меня передёргивает. Проклятия, пусть и обращенные в чужой адрес, выбивают из колеи. Читать Серёгину переписку до этого было скучно. Записки с лаконичным содержанием, вроде: «Завтра в 20:00» или «Сколько это будет стоить?», ответ – сумма в рублях, или «Текст готов» и дальше снова сумма в рублях. Несколько прикреплённых аудиофайлов. На мой взгляд, абсолютно бесталанных. На ум тут же приходит высказывание Тимура: «Ну ты же знаешь, кто приходит на любительские студии!» Я не знал, но догадывался. Теперь – знаю наверняка. Те, кто любит петь в душевой и кому надоело выводить там рулады в одиночестве. Может, таким певунам просто приглашать слушателей вместе помыться?

«Бакен Бард». Таким именем обозначено письмо с проклятиями. Датировано 16 мая. Прошло чуть больше месяца.

Серёгин ответ короток и деловит:

«Речи о раскрутке треков и постановке их в ротацию не шло, требовался максимально бюджетный вариант, вы его получили. Претензий не понимаю.

Насколько я могу судить, сообщение невоздержанным на язык злобным стариком не прочитано. А он, однако, продвинутый. Разменял восьмой десяток, а в Сети чувствует себя комфортно. В письме даже огорчённые смайлики есть (уместно ли называть улыбкой кислую рожу из двоеточия и открывающейся скобки? Правильнее назвать их в нашем случае не «смайликами», а, например, «фейсиками»).

Я пролистываю переписку Сергея с Бакен Бардом. В одном из сообщений обнаруживаю номер телефона с пометкой: «Звонить в любое время, кроме ночного, и не в период с 16:00 до 18:00». Вероятно, у дедули дневной отдых, или просмотр телесериала, или свидание с музой. Последнее вряд ли. Лёгкая бабочка созидания не прилетает по расписанию.

Правда, у Серёги была присказка: «Вдохновение – это не дарование свыше, а результат утомительной каждодневной работы».

Вот и поди разбери, что это за птица такая – вольная или же всё-таки выращенная в клетке! Ох, не дано мне понимать творческую натуру!

Я смотрю на часы – 21:00. Стоит ли относить данное стечение стрелок к ночному времени? Думаю, что не стоит, и набираю номер.

– Добрый вечер, – говорю в трубку, когда сквозь шелест и треск связных помех прорывается шелест и треск немолодого голоса, – я звоню вам по поручению Сергея Ивлева!

– И слышать ничего не хочу об этом мерзавце! Вор и проходимец!

– Меня зовут Андрей. Простите, не знаю вашего имени-отчества. Нам необходимо поговорить.

– Не о чем мне с вами беседовать! После того, как меня надул этот чёртов музыкантишка, сердце забарахлило! Дочь и зять купили мне путёвку в санаторий, и я уже второй месяц лечусь! Только пошёл на поправку, а тут вы!

– Простите, лечебное заведение находится в Иксгородске?

– Слава Богу, нет! Две тысячи километров от захудалого городишки!

– 24 мая вы уже были там?

– Да.

– Это может кто-нибудь подтвердить?

– Дочь, зять, персонал, – раздражённо отвечает пожилой собеседник, и я начинаю опасаться, что так, слово за слово, он и меня проклянёт. – В чём дело? Я вас спрашиваю, в чём, собственно, дело?

– Собираю сведения об участниках концерта «Майский ветер». Вероятно, ваш номер мне дали по ошибке. Простите. До свидания.

Выходит правдоподобно. Мне самому нравится моя ложь, она позволяет быстро отсоединиться. Бард несколько раз перезванивает мне, и я заношу его в чёрный список.

В день убийства его в Иксгородске не было. Версию о нанятом киллере отметаем сразу. Сомневаюсь также, что дочь и зять вышли на тропу войны. Но проверить имеет смысл.

Городской номер в письме указан с другой ремаркой: «Если ответит женщина, положите трубку».

После серии гудков отвечает именно женщина, но вызов я, вопреки предъявленному требованию, не прерываю.

– Я – Сергей Ивлев, – представляюсь на свой страх и риск, – можно поговорить с вашим отцом?

– Папы сейчас нет, он ещё две недели пробудет в санатории. А вы по какому вопросу?

– Насчёт записи песен.

– А-а-а, – в её голове брезжит догадка, и она переспрашивает: – Сергей Ивлев?

– Да, – отвечаю осторожно, не понимая интонаций её голоса, то ли она мне рада, то ли сейчас последует нечто вроде: «Ага, попался!»

Второе.

– Давно мечтала поговорить с вами, – теперь интонации не оставляют сомнений, – как вам только не стыдно? Полоумный старик тащит вам пенсию за пенсией, тратит свои смешные тысчонки на вашу неказистую музычку и бездарные вирши! Уж не знаю, что вы там ему наобещали, какую посулили неземную славу, но, если у вас есть хоть капля сострадания, вы должны немедленно прекратить сотрудничество с ним.

– Без проблем, – отвечаю я, зная, что больше совместных проектов у Бакен Барда и погибшего Сергея Ивлева быть не может априори.

Нет, ни она, ни её муж не убийцы. Если бы мне неожиданно позвонил человек, которого я лишил жизни, и так вот запросто поболтал со мной, вряд ли моей выдержки хватило бы ещё и попенять ему за отсутствие совести.

Я сбрасываю звонок и довольно долго в задумчивости вожу большим пальцем по экрану мобильного телефона, оставляя дугу разводов на гладкой поверхности. Наконец убираю трубку в карман.

Изучение переписки в Сети ничего не даёт. Зацепок у меня больше нет.

Утром по дороге на работу я захожу в отдел креативных подарков. Девушка подробно фиксирует с моих слов описание жырафля, я отдельно отмечаю, что размерами он должен быть невелик, то есть даже – очень мал (насколько у швеи хватит мастерства). Мой игрушечный жырафль, по заверению продавщицы, будет из тканей. Так даже лучше – он не разобьётся и не сломается.

Моя Голос имеет привычку звонить после полуночи и очень нерегулярно. Я никогда не могу угадать, в какой день состоится новый разговор. И о чём он будет, мне тоже неизвестно, но на всякий случай придумываю новые фантастические истории. Приключения малыша из двоечного диктанта давно исчерпаны, и я создаю других героев. Они милы и симпатичны, но, признаюсь, мы оба скучаем по жырафлю.

Я представляю, как однажды познакомлюсь с Моей Голос и тогда непременно подарю ей заказанную сегодня поделку. Эта мысль согревает меня, трогает, но и отвлекает от работы. Теперь не только «Лотос» недоволен моей рассеянностью. Я пытаюсь сосредоточиться, но в голове живут сказочные персонажи, а вовсе не порошки и зубные пасты. Стоило бы придумать рассказ и про них. Эдакий ремейк «Мойдодыра»…

– Мама, – говорю я вечером в пятницу, когда с основными блюдами покончено и наступает пора пить чай. Моя Голос звонила вчера, и я позволил себе сейчас не нести вахты у телефона, ставшей с недавних пор постоянной, но то и дело проверяю, нет ли пропущенных вызовов на мобильном. Этот номер ей неизвестен, и бесполезно дёргать телефон в бесплодном ожидании, равно как не стоит поглядывать на ярко-красный аппарат, дремлющий в коридоре родительской квартиры. Он тоже не может свести меня с недавней знакомой – во мне сейчас живут два совершенно не подходящих друг другу чувства!

Мама удивлена. О чувствах, тем более о своих, я рассказываю ей редко.

– Глубокая привязанность и… страх. Не страх ответственности или потери, а какой-то совершенно идиотский панический ужас, будто я не умею любить так, как надо. Или вообще любить не умею.

Мама поджимает губы. Подбородок её легонько подрагивает. Что-то в моих словах показалось ей обидным.

– Мой сын не умеет любить? – произносит она надрывно, но не выспренно, не театрально. – Значит, я зря прожила свою жизнь.

Но мне этого мало. Я не хочу заканчивать разговор на назидательных нотах.

– Послушай, но ведь это как минимум нездорово – любить Голос!

Мама ополаскивает кипятком заварочный чайник, даёт мне понюхать содержимое жестяной коробки с чаем – она всегда так делает, особенно ей важно моё мнение, если чай какой-то новый или, на мамин взгляд, необычайно вкусный. Я беру коробку и принюхиваюсь. Не потому, что я такой послушный и нюхаю всё, что мне суют под нос, просто аромат мне нравится и мамин выбор небезразличен.

Сегодня пахнет земляникой и пряностью зелёного чайного листа.

– Я давно хотела его купить, – мама довольно щурится, замечая, что запах мне приятен, – а по поводу того, что здорово, а что нездорово… – Она отмеряет заварку по-английски: ложку на каждого присутствующего и одну сверху, считая при этом вслух. (В чёрный чай она кладёт для цвета ложечку сахарного песка, в зелёный – нет.) – Любовь – она либо есть, либо её нет. Полутонов у этого чувства не бывает. «Чуть-чуть люблю» – значит «не люблю». «Немножко люблю», «капельку люблю», «кажется, люблю» – всё это варианты сомнений, не имеющих отношения к искренним переживаниям. Маленькие ссадины, которые можно прикрыть подорожником, это не шрамы любви! Любовь – это самая настоящая боль, иногда даже физическая, разрушающая, уничтожающая, калечащая, но, как ни странно, и дающая силы жить. Это как роды: ты знаешь, что должна выложиться на все сто, пережить гормональные сбои, отёки, скачки давления, потуги и схватки, а взамен получишь желанного ребёнка. Ой, что это я тебе, мужику, примеры какие-то неподходящие привожу!

Она улыбается и достаёт из духовки пирог с ревенём. Свежего нарезать ей негде – не сезон, но с прошлого года осталась пара банок с «ревнивым» (как мы его зовём) вареньем. Через четверть часа я заляпаю тягучим сладким соком брюки и рубашку, а руки станут липкими, как один большой петушок на палочке, но всё равно устоять перед удовольствием набить пирогом пузо не могу.

– Мне кажется, я тебя понимаю. – Хватаю обжигающий кусок. Тесто не слишком горячее, а вот начинка – чистый кипяток. Это всегда так, но я снова и снова утягиваю с блюда куски, которые заведомо не удастся съесть. Я бросаю пирог на блюдце, гоняю по ротовой полости откушенное, пытаясь хоть немного остудить, запиваю обжигающую сладость чаем и только после этого снова могу говорить. – То есть, по-твоему, любовь – это некая полоса препятствий в отношениях? Не наслаждения, а, наоборот, испытания для двоих? И важна не сама любовь, а то, что будет после?

– Это всего лишь моё мнение, но да, суть ты уловил верно. Опьянение, безумство, потеря контроля над собой – так чаще всего описывают это чувство. А теперь вспомни, что бывает от алкоголя?

– Ну весело бывает… Или в драку лезешь… Или песни горланишь… Храбрость берётся невесть откуда…

– Ну да. Море по колено, тянет на подвиги, рвёшь былое напропалую; потом наступает стадия, когда ты злишься и демонстрируешь всем несносный характер, всё внутреннее, накопленное за годы дерьмо, и тебе кажется, что всё это должно быть съедено в пылу общей пьянки. Но ведь хмель уже подвыветрился! А потом наступает пробуждение, похмелье, ложное осознание, что жизнь рухнула и что зря ты вчера наговорил лишнего, велел больше никогда не появляться на порог старым друзьям, разбил любимую кружку. И коришь себя за то, что с кем-то на двоих у тебя было общее веселье, общая боль, общие глупости, которые теперь, наутро, в чаду головной боли, в дыму обыденности, кажутся стыдными и неопрятными. И самое главное сейчас – не разрушить то, что связывало вас во время праздника, и только от вас зависит – продлится ли он! Превратятся ли будни в один сплошной фестиваль, или всё померкнет, и даже светлые даты будут похожи одна на другую.

Я слушаю, и мне хочется позвонить в неизвестность. Я готов с первой же попытки угадать номер неуловимой возлюбленной, о которой не знаю ничего, даже имени. И первое, с чего я начну, – закричу в трубку: «Хватит дурачиться, давай знакомиться и любить по-настоящему, встречаться, обмениваться сказками не вслепую, как сейчас, а наяву, ведь здорово не только рассказывать их друг другу, но и рисовать вместе, бок о бок!»

Меня вдруг царапает – «друг другу». Нет никакого «друг другу». Есть «я – ей»!

Я заедаю внезапную горечь пирогом. Он остыл, и можно почувствовать вкус, вязкое варенье обволакивает язык, будто хочет, чтобы в этот момент я не чувствовал ничего, кроме аромата ревеня. Сладкая анестезия.

– Тебя манит таинственность, – завершает мама, – и я склонна полагать, что ты всё же что-то путаешь, сынок. Человека всегда привлекает фигура в чёрном, но только до тех пор, пока покров тайны не сорван. Нагое тело, само по себе, мало кого интересует.

Я ем и пью. Мама сидит напротив, облокотившись руками о стол, и с улыбкой смотрит, как исчезают куски пирога. Мне нравится и чай, и выпечка, и тишина её уютной квартиры, и откровенность моя сейчас мне тоже по душе. Мама это чувствует.

– Кстати, о таинственности! – вдруг она становится серьёзной. – Я думала о фотографиях с места убийства и пришла к выводу, что убийца – женщина.

– После финта с ноутбуком готов поверить чему угодно, но всё же интересно, как ты к этому пришла?

– Очень просто! На кухне – почти идеальный порядок, но разбросаны специи и разбит об пол стеклянный пузырёк с одеколоном.

– Лида сказала, что Серёга в панике от нехватки воздуха вскочил и, падая, смахнул всё добро с полок.

– Согласилась бы с этим, но подставки для банок навешены высоко над разделочным столом, случайно свалить ёмкости с перцем и гвоздикой, тем более все разом, проблематично. Не-фи-зи-о-ло-гич-но как-то, – изрекает мама по слогам и хихикает, словно не научное слово соскочило с её уст, а шарик по щелчку фокусника. – И потом! Ну что флакону с мужским дезодорантом делать среди разделочных досок? Таким образом убийца перебивала запах собственного парфюма! Мужчина, совершив внезапное преступление, не озаботился бы такими мелочами, а на продуманное злодеяние не пошёл бы, благоухая шипроподобной ерундой. Женщина же, увы, в любой ситуации остаётся женщиной. Помяни моё слово!

– У Сергея давно не было постоянных любовниц. Хотя… Ира! Жена Игоря, которую Тимур заснял в момент секса с Ивлевым. Ой, прости за подробности!

Мама отмахивается и задумывается. Пока она думает, я вкратце пересказываю ей историю о создании компромата.

– А мотив? Месть? – Мама недоверчиво качает головой. – Муж остался, семья не распалась, за что ей мстить? Знать бы эту Иру получше… Хорошо, оставим озвученную версию и прикинем, нет ли других… фи-гу-ран-ток, – мама снова хихикает, её забавляет игра в сыщицу. Словечки она достаёт, будто детские рисунки из заброшенного в дальний угол чердака чемодана, – одновременно с гордостью и стеснением. – А вдруг мотив банален? Воровство? У Сергея ничего не пропало?

– Не знаю, – я пожимаю плечами, – я никогда не бывал в этой квартире прежде. Но… Вот чёрт! Не может быть! Лида! Она что-то спрятала в сумку, когда обыскивала спальню! А я, лопух, тогда не придал этому значения. Надо выяснить, во что она меня впутала! Неспроста ей понадобилась моя помощь.

Мама кивает. Последняя версия ей нравится больше.