– Ты друг мне?

Моя Голос взволнована и очень напугана.

– Да, конечно. Что случилось?

– Настоящий? Скажи, настоящий друг?

– Да! Что случилось?

– Ты сможешь мне помочь?

– Да! Что происходит, скажи, наконец!

– Где ты живёшь?

– Белоколоменная, 15–86.

Неужели она хочет приехать?

– Далеко, – комментирует она, больше не заколачивая в меня свои бесчисленные вопросы.

– Откуда? – не понимаю я.

– Ты должен мне помочь!

– Помогу, раз должен. – Я усмехаюсь, но в душе разливается тепло. Я ей нужен. Я! Ей! Нужен! Из чувства благодарности она потом, конечно, назовёт мне своё имя.

Но всё происходит гораздо раньше.

– Меня зовут Тамара.

– Андрей, – машинально представляюсь и я, но ей безразлично.

– Ты многого не знаешь обо мне!

– Я вообще ничего о тебе не знаю, – хмыкаю в ответ.

– Ты должен помочь мне предотвратить преступление! – Голос у неё необычно твёрдый, напряжённый, его словно нашпиговали цветным ломом, и лом этот торчит из каждой фразы, как из кучи на заднем дворе. Интонации я перестаю понимать, они тоже – как из кучи на заднем дворе, любимые доселе шипящие больше не кажутся мне необычными.

– Преступление?

Она телеграфирует, а не рассказывает:

– Да. Мой возлюбленный – опасный преступник. Убийца. Серийный.

Меня задевает, что у неё есть возлюбленный. Я молчу.

– Послушай, – она снова говорит, как Моя Голос, вероятно испугавшись, что я после этого откровения отсоединюсь и никогда впредь не подойду к телефону, – я пыталась с ним бороться, умоляла, прощала, берегла от полиции, снимала его приступы, как могла. Любила, люблю и буду любить всегда, но одной мне очень тяжело, Андрей.

Надо же, она расслышала моё имя!

– Я потому и позвонила тебе некоторое время назад, хотела поддержки, но не знала, как тебе всё рассказать. Он, понимаешь… Он замечательный человек, славный, добрый, верный, но иногда – подчёркиваю – иногда! – очень редко, раз в полгода, его тянет убивать. На его счету четыре трупа. Я научилась распознавать состояние, которое предшествует поиску новой жертвы. Он становится хмурым, болезненным, молчаливым, не принимает моих ласк, не терпит нежных слов, не позволяет мне даже прикасаться к себе. А он – добрый, верный, я уже говорила.

– Маньяк твоей мечты? – зло бормочу я мимо трубки, но Тамара слышит и бросает запальчиво:

– Если хочешь – да! Маньяк моей мечты! Мне никто не нужен, кроме него. И любить, кроме него, я никого не смогу!

Я устало слушаю пышущую жаром речь и полуобморочно, еле-еле выдыхаю:

– Бабы, да что ж вы такое творите? Вы же все как одна сумасшедшие! Влюбляетесь в каких-то уродов!

– Андрей, проследи за ним! А если что – не дай совершить преступление! Мне самой не справиться! Он уже второй день ходит пасмурный! Это верный признак… Помоги мне, Андрюша, я так устала…

И Моя Голос плачет. А вместе с ней плачет наш общий друг жырафль, а значит, плачу и я. Видимо, я тоже за жизнь научился плакать без слёз.

– Я помогу, Тамара, помогу…

Замечаю, что у неё очень неудобное имя, уменьшительно-ласкательные производные и те какие-то холодные и угловатые для языка, словно кубик льда гоняешь во рту. А так хотелось поддержать её поласковее, хоть у неё, оказывается, и есть возлюбленный, и все придуманные мною сказки останутся для нас с несчастливым концом – и те, что я сочинял по телефону, и те, что вертел в своей голове – о любви, разумеется.

Интересно, каково это, когда тебя любят так сильно, что готовы принять даже маньяком?

– Сейчас он спит, но в любой момент может проснуться и… Я не знаю, произойдёт ли это сегодня или завтра, а может, в течение недели… Ты сможешь уделить мне столько времени?

– Завтра и послезавтра у меня выходные, ещё семь дней могу взять в счёт отпуска.

– Тебе придётся быть где-то недалеко от моего дома. Постоянно! – подчёркивает она. – Бульвар Татьяны Потаниной.

– Там живёт моя мама, я сейчас же выезжаю.

– Не торопись. Не уверена, что сегодня он куда-нибудь пойдёт. Сколько тебе ехать?

– Двадцать минут на маршрутке. На такси получится быстрее.

– Я ещё позвоню, никуда не уходи без моего сигнала, – голос её взволнован и напуган, – никуда не уходи пока, ладно?

– Ладно, – я пожимаю плечами.

На улице снова непогода. Гремит гром, и выходить мне не хочется. Надеюсь, маньяк тоже предпочтёт провести штормовое время дома. Под дождь удивительно спится! Баю-бай, маньяк её мечты!

Убивать, наверное, тоже удобно – все следы утекут, впитаются в землю, исчезнут безвозвратно…

Баю-бай, маньяк её мечты!..

Я сижу у телефона и жду, пока Моя Голос позвонит. И вдруг вспоминаю, что во внутреннем кармане куртки притаился жырафль. Чудесный жырафль, заказанный мною в отделе креативных подарков и наиискуснейшим образом скроенный профессиональной швеёй. Я забрал его недавно по дороге домой, он оказался лучше, чем я мог представить. Замечательный маленький жырафль…

Я выхожу в коридор, но дойти до вешалки не успеваю. Меня отвлекает звонок. В дверь!

За окном такой грохочущий ливень, будто это не ливень вовсе, а камнепад. И гром выбранился всего минуту назад. Я некоторое время стою в растерянности. Может быть, мне показалось? Не было звонка? А только отзвук непогоды, парафраз стихии, эхо многоголосой грозы?

Звонок повторяется – отчётливо и настойчиво. Теперь я его ни с чем не путаю.

На пороге – невысокая девушка в чёрном плаще без капюшона. Зонта при ней нет. Светлые волосы неясного в полутьме лестничной клетки и вконец спутанного дождём оттенка мокро и тяжело опускаются на худые плечи. Глаза зелёные – это я вижу. Их свет не гасит ни невзрачное обрамление потерянной причёски, ни исписанные грязные стены, ни подступающий полумрак ночи, ни беспроглядная усталость. Они зелёные! И красивые.

– Добрый вечер, – произносит девушка тихо, и первым моим желанием становится – прижать трубку поближе к уху. Но трубки нет. Есть голос. Моя Голос. Это она. Это Тамара.

– Проходи! – Мне радостно! Я помню про жырафля! Я знаю, что скоро отдам тряпичного зверька ей! Она же пришла именно за ним, за смешным символом нашей, а точнее моей – несуществующей! – телефонной любви.

– Чаю, Андрюша, горячего чаю. Скорее. Мне очень холодно!

Она и впрямь вся дрожит. И возможно, даже не понимает, где и зачем очутилась.

– Да-да, я мигом! Повесь плащ на вешалку или брось куда-нибудь, я сейчас же придумаю, как его быстрее просушить! И тапки у меня есть! Тёплые, мамины, вязаные, из чистой шерсти. Сейчас!

Я достаю тапки, отбираю у неё плащ и торопливо удаляюсь на кухню – ставить чайник.

– Варенье. По-моему – слива, – непрестанно говорю я, накрывая на стол, – немного печенья и сыра… Конфеты, правда, карамельки… Любишь, карамельки? Я не ждал гостей и чай пью редко, чаще молоко или газировку.

Она садится за стол. Я вижу над краем вязаного шерстяного башмачка колготки – темные, а выше, ближе к середине голени, – светлые. Она промочила ноги, но предложить ей снять «капронки» я не решаюсь. Пугливо, как попугай, Тамара вцепляется в ручку своей сумочки и мелко дробно кивает, говоря «Спасибо» после каждого моего предложения.

Красивые у неё только глаза. Лицо выцветшее, очень узкое и сухое, даже после дождя, с пятнами неровного загара, словно его опалили факелом. Фигурка нескладная, как у подростка. Руки ухоженные, ногти покрыты лаком. Я не эксперт, но мне кажется, что маникюром она занимается сама. Пальчики короткие и маленькие, отчего сходство с птичкой на жёрдочке усиливается. Честно, я разочарован. Я представлял её не так.

– Ещё два пирожных из набора осталось. Вчера покупал.

– Просто чаю, Андрюша.

– Я скажу чайнику, чтобы поторопился, – улыбаюсь, но шутка не принята. Гостья не реагирует на мой юмор.

Что ж, чаю так чаю. Я наливаю и смущённо уточняю, будто она не видит:

– Пакетик…

– Я пью некрепкий, давай разделим один на двоих.

– Прости, не имею такой привычки.

Тамара всё ещё подрагивает и неловко подхватывает чашку, не выпуская из рук сумку.

– Положи её на кресло или повесь в прихожей, – предлагаю я.

– Нет, спасибо, – маленький, как крючок для полотенец, пальчик обвивается вокруг ручки, Тамара несёт чашку ко рту, пьёт обжигающую жидкость и, по-моему, расстраивается, что та не может стать ещё горячее.

– Согрелась? – заботливо уточняю я.

– Немного, – кивает она и улыбается, отстранённо и вымученно. – Прости, мне нужно принять лекарство.

Гостья открывает сумочку и достаёт из неё пузырёк. Мгновение – и тара с лечебным снадобьем падает на пол. Что-то мне привиделось странное в этом движении, как будто пластиковая бутылочка выскользнула из рук с некоторым ускорением, иным словом – её нарочно бросили.

– Ох, прости. Подними, пожалуйста!

Я выуживаю из-под стула пузырёк. Ёмкость оказывается в моей ладони, она невесома. Пуста! Зато надпись на этикетке расплющивает меня убойным весом. «Бирломитин».

Не может быть! Это просто совпадение!

Я ставлю пустой флакон на стол.

– Томочка, у меня для тебя подарок, – говорю я совсем не тем тоном, который готовил на этот случай. Столько тепла я берёг для наступившей секунды, но у «Бирломитина» оказались какие-то странные побочные действия. Одного увиденного названия сейчас хватило, чтобы перевернуть мой внутренний мир.

Выхожу в прихожую, радуясь, что славный жырафль так и остался в кармане куртки, – хороший повод выйти, оставив гостью в одиночестве, и посмотреть, чем она станет себя развлекать. Ей не скучно! Быстрым движением Тамара достаёт из сумочки ещё один флакон «Бирломитина» – полный, очевидно, – и выливает его содержимое мне в чай.

Хитро! Пузырёк с моими отпечатками уже на столе, смертельная доза препарата скоро попадёт в желудок. Готов спорить, внутри сумочки она брала флаконы салфеткой.

Я забираю жырафля и возвращаюсь в комнату.

– Тамара, зачем ты убила Сергея Ивлева?

Она некоторое время смотрит на меня зелёными глазищами, а потом с ней случается истерика. Она плачет, что-то запоем рассказывает, хватает со стола то чашку с чаем, то пирожные. Я предусмотрительно убираю коктейль с «Бирломитином» и терпеливо жду, когда завершится судорога её больной души. Судорога длится долго, бесконечно долго, и прежде, чем она может говорить спокойно, проходит не одно тысячелетие. Часы отмеряют за это время всего десять минут.

– Я хочу позвонить в полицию, – шёпотом произносит она, и её глаза разгораются умоляющим огнём, – пожалуйста, Андрюша, не дай мне отступить! Я должна всё рассказать!

– Ты хорошо подумала?

– Да, Андрюша, только ты держи меня за руку, ладно? Во время всего разговора…

– Ладно. Дай мне минуту.

Я сливаю чай с «Бирломитином» и тщательно мою чашку.

– А то тебе, чего доброго, придёт в голову признаваться в покушении на мою жизнь.

Она звонит, а я держу её за руку – как обещал. В полиции сбивчивый рассказ слушают пару минут и сообщают, что отправили по моему адресу участкового. Я повторяю для Тамары название улицы, номер дома и квартиры, от волнения она путает цифры.

И участковый приходит, задаёт вопросы и подозрительно косится на наши переплетенные руки – не верит, что мы познакомились всего месяц назад по телефону, а видимся сегодня впервые.

Тамара рассказывает – одинокая и трогательная, насквозь прожжённая многолетней болью, и мне горько, что участковый слушает её, как «очередную», как «ещё одну», как «сколько их таких было».

Выслушав признание до конца, участковый уводит её в отделение. Там Тамаре придётся дать показания уже для протокола.

На пороге я успеваю отдать ей жырафля под недовольный взгляд стража правопорядка.

– Вот видишь, Андрюша, – говорит она на прощание, – я тоже совсем как двоечник Петя: сделала много ошибок, а друга всё-таки нашла…

Хорошо, что она не предлагает пойти с ней. Не хочу видеть её под стражей. Вероятно, этого не избежать: мне придётся выступить в суде, дать свидетельские показания… Но пусть это случится как можно позже.

Я сглатываю комок.

– Тамара! Ты только держись! Ради меня! Ради нашего жырафля! Я буду ждать!

Я говорю и словно разрываюсь между своей привычной чёрствостью и внезапно нахлынувшей чувственностью. Спасибо участковому: его скептический взгляд останавливает меня от дальнейших излияний. Напоследок я крепко обнимаю Тамару. И отпускаю. Навсегда. Тогда я ещё не знаю, что навсегда. Ещё надеюсь. Ещё верю. Верю, что она вернётся, верю, что справлюсь и действительно дождусь её, верю, что мы ещё сложим новую сказку…

Когда за участковым и Тамарой закрывается дверь, я заглядываю в Серёгину папку. Стихи внутри уже не кажутся бредом. Если бы я прослушал запись раньше, как только принёс материалы домой, то непременно узнал бы голос. Мою Голос. Но я не прослушал. Забыл, замотался…

– Тамара влюбилась в своего маньяка несколько лет назад, – рассказываю я маме, – он казался девушке нежным, любящим, понимающим, заботливым. Таким он и был всегда, круглый год, за исключением двух-трёх недель, когда вдруг делался хмурым, злым и недружелюбным. Но пролетало несколько дней, и перемены как не бывало – он снова становился тем, кого Тамара без памяти любила. Она не придавала значения его трансформациям, прощала грубость и злобу, пережидала ненастные дни молча, давая любимому отдых от себя и своей любви. Однажды Тамара не выдержала и решила проследить, чем занимается её избранник в периоды «затмений». Всё случилось быстро. Суженый набросился на случайную прохожую и убил её так хладнокровно и ловко, что Тамара не успела даже вмешаться. Прямо там, возле свежего трупа, она потребовала объяснений. Парню ничего не оставалось, как во всём сознаться невесте. Это было третье убийство, много лет он справлялся с сильнейшим стремлением убивать, но, однажды почувствовав вкус крови, уже не мог остановиться. Тамара переживала несколько месяцев, но всё-таки вернулась к преступнику. Любовь пересилила страх и мораль. Продолжили подготовку к свадьбе, но на душе у девушки скребли кошки. Маньяк убил снова, она это поняла. Но и тогда не обратилась в полицию. На сайте психологической поддержки она прочитала совет: о проблеме нужно петь. Психологи утверждали, что создание песни – процесс трудоёмкий: сначала «пациент» по возможности самостоятельно пишет текст, затем учит его наизусть, в идеале хорошо бы напеть готовую песню несколько раз на диктофон, выбрать самый лучший вариант и прокручивать его, когда беда опять даст о себе знать.

На первом этапе человек устаёт от слишком частого повторения своих неурядиц вслух, а на втором, слушая песню, начинает считать, что ему поведал о своих горестях кто-то посторонний.

Тамара написала несколько текстов, но с музыкой ничего не вышло. Тогда она вновь обратилась к Интернету и вышла на Сергея Ивлева, который взялся создать аранжировку и записать песню на своей студии. Но однажды Серёга поинтересовался – с чего вдруг такие мрачные и откровенно кровожадные тексты родились в её молодой голове? Тамара не смогла больше удерживать тайну и рассказала Сергею всё, но спустя какое-то время испугалась своей откровенности. Сергей представляет опасность – он может в любой момент сдать её возлюбленного в полицию. И она решилась на убийство. Связывались они с Сергеем только по мобильному телефону – аппарат аранжировщика впоследствии преступница унесла с собой. Маньяк страдает редкой сердечной патологией, и Тамара прекрасно знала о действии «Бирломитина», его-то она и прихватила с собой на дело. Пустой флакончик, обёрнутый до нужного момента салфеткой, отправился на пол, Сергей поднял его, отдал Тамаре. Когда он вышел на пару минут из кухни, она вылила ему в чай содержимое другого флакона… Сергей вернулся. Выпил чай. Исход известен. После смерти Сергея психологической поддержки Тамара, естественно, лишилась. Промучившись месяц, она нашла нового утешителя в моём лице, перепутав номер анонимной помощи и ЦПЗ.

В порыве отчаяния она рассказала и мне о своём возлюбленном, а после посчитала себя предательницей и решила избавиться от меня.

Это я, конечно же, от мамы утаиваю.

– Насчёт одеколона и специй ты была права.

– Всё, что сделала Тамара, импульсивно и нелогично, – комментирует мама. – «Бирломитин» – редкий препарат, одеколон не хранят на кухне. Девушку должны были задержать гораздо раньше…

– Но иксгородская полиция позволила ей ещё немного погулять на свободе.

Участковый сказал, что «по совокупности» преступнице грозит лет двадцать. Дождусь ли я?