Вечером следующего дня Лида встречает меня у ЦПЗ и увозит ужинать в пиццерию.

– Я поговорила с некоторыми Серёжиными соседями, – сообщает она.

Я люблю пиццу и с удовольствием компенсирую избыток неинтересной информации вкусной выпечкой.

– Угу, – отвечаю, не переставая жевать. Кажется, нос и углы рта у меня щедро измазаны соусом, но я ничуть от этого не печалюсь; Лида, в отличие от меня, ест пиццу ножом и вилкой, а не хватает куски руками. Но мне почему-то нравится в её присутствии испачкаться соусом и совершенно неприлично облизывать жирные пальцы.

– Узнать удалось немного. Только то, что жил он тихо и мирно, шумные компании у него собирались редко, но, как правило, это были санкционированные сборища – на Новый год и день рождения. Да, в такие дни бывало громко, публика пела песни, плясала, но в одиннадцать вечера расходилась по домам. В общем, закон о тишине соблюдался добуквенно. То же касалось и Серёжиных клиентов, за полночь никто из музыкантов не задерживался. Мусор в подъезде гости Сергея не кидали, в лифтах не гадили, окурки в горшках на подоконнике не тушили. Девушки к нему приходили, но отличить, кто из них певица, а кто любовница, возможности не было. Под ручку аранжировщик с ними не гулял, на виду не целовал, а прощался со всеми на пороге квартиры стандартным: «Пока-пока!» Кто был дома у Сергея в день его смерти, мне ответить не смогли. Удивительное дело, но в его подъезде не оказалось бдительных старушек. А среди молодёжи подглядывание не в чести.

– Ты проделала гигантскую работу, – восхищаюсь я. – У меня улов невелик: узнал только, что «Бирломитина» действительно нет и не было в Иксгородске.

– Я хочу, чтобы ты поговорил с Тимуром, – Лида отрезает очередной кусочек пиццы и картинно укладывает в рот. Мы с ней словно зеркала, которые отражают воплощённый антагонизм. Чем чище она ест, тем больше меня тянет быть свиньёй. Так я мщу ей за то, что она тратит моё время и за проскальзывающие порой властные интонации.

– А ты? – Я не намерен уступать с первой же попытки, хотя и глупо, ведь я дал согласие помогать.

– Я – женщина, Андрюша. А речь у вас пойдёт совсем не о том, что предназначено для моих ушей. Я не ханжа и слушать про Серёгины похождения смогу без внутреннего трепета. Он уже несколько лет не принадлежит мне, а, стало быть, принадлежит кому-то ещё. Принадлежал…

Я коротко киваю, поддерживая поправку, а она продолжает:

– Но есть вещи, которые вы, мужчины, по своей природе никогда не расскажете особе противоположного пола. А нам сейчас необходима как раз такая информация. Выводы, я уверена, ты сможешь сделать сам, при пересказе всё то, что действительно меня не касается, отфильтруй. На похоронах Тимур был пьян в стельку, плакал и кричал, что без такого друга, каким был Сергей, жизнь его остановится. В общем, изображал из себя что-то. Это он умеет превосходно. Я не стала подходить к нему с разговорами. Тебе ведь не сложно?

Её действительно интересует – не сложно ли мне. Даже властность из голоса ушла. Этот тон хуже – ему тяжело противостоять. Ещё тяжелее отказывать.

– Конечно, не сложно, – отвечаю я легко и без подобострастия, тем более что мне действительно не сложно. Она смотрит на меня с благодарностью.

– Лида, я вот что хотел спросить… – Пицца кончилась, я отодвигаю тарелку и складываю руки перед собой в замок. На левом рукаве замечаю следы кетчупа. Хотел быть свиньёй, теперь получаю желаемое в полной мере. Лида перехватывает мой взгляд, и я отмахиваюсь: – Закину рубашку в стирку, как только приду домой! Скажи… Когда мы найдём убийцу, если он и впрямь существует, что ты намерена делать дальше?

Она задумывается. Странно. Неужели ни разу сама не размышляла об этом? Или не хочет со мной откровенничать? Что рисует её воображение? Кровавую вендетту или тихую расправу? Или на месть в её фантазиях нет и намёка?

– Я не знаю, Андрей! – достойный ответ после почти минутного обдумывания! – Наверное, как таковой акт возмездия мне не интересен. Просто хочется знать, кто и за что мог убить Сергея. Так мне легче будет пережить потерю.

– Если выяснится, что его убрали «за дело», на душе у тебя прояснится?

Лида оглядывает зал, присматриваясь, курит ли кто-нибудь и нет ли запрещающих табличек, после чего подзывает официантку и просит пепельницу. Я заодно прошу счёт.

Пепельницу приносят быстро. Счёт – чуть позже. Лида закуривает тонкую сигарету, как раз такую, какая представлялась мне по телефону.

– Человек – существо пытливое. От знания печалится и от незнания печалится. От незнания – больше. Когда в твоей жизни есть вопросы, оставшиеся без ответа, ты словно бросаешь чтение книги на середине, на кульминационном пике, так и не узнав развязки.

– То есть сейчас ты увлечена детективом?

– Сейчас, – она горько усмехается, – я дочитываю свою любовную драму.

Сигарета докурена. Счёт оплачен. Больше нам здесь делать нечего.

Лида отвозит меня домой, сухо прощается, не выходя из машины.

Мелко накрапывает дождь.

Подходя к дому, я слышу, как вылетают из моей приоткрытой форточки телефонные звонки.

Я ускоряю шаг и успеваю снять трубку, пока из неё не исчез Голос.

– Нет, знакомиться мы не будем, – говорит она, когда я осведомляюсь насчёт её имени.

Что ж, так даже проще. Голос мне, безусловно, нравится, но я ведь не одержимый – забуду его, как только он навсегда пропадёт из моей трубки (читай – из моей жизни).

Она затихает, не зная, как продолжить разговор, а я перетягиваю телефон – провода как раз хватает – из коридора в комнату и ложусь на кровать, лицом к окну.

На улице капли встречали меня отрывисто, словно кто-то наверху морзянкой отбивал слово «дождь», а теперь это настоящий ливень. Он хлещет цветущую сирень по расписным бутонам, как хлещет по щекам нерадивую дочь взбалмошная мамаша, и моет нежные цветки так яростно, как всё та же мамаша грубо, совсем не по-женски, ладонью смывает с лица провинившейся школьницы яркую косметику.

Быстрые ручьи стекают по окну, будто думая, что когда-нибудь впадут в море или даже в океан. Стекло представляется составленным из крупных неровных кусков, а бегущие паводки – толстыми мазками прозрачного клея, наспех скрепившего осколки.

Мне кажется, что я вижу, как где-то, в такой же квартире сидит на подоконнике Голос. Она – ведь Голос для меня сейчас «она» – свешивает ноги в лёгких домашних шлёпанцах, прижимается лбом к стеклу и смотрит на наш общий дождь, а думает о чём-то своём, забыв, что к уху приложена трубка и я туда иногда дышу чуть громче, чем следует, лишь бы привлечь её внимание и уточнить, не ушла ли она.

– Расскажи мне сказку, – вдруг произносит Моя Голос. Шипящие она заменяет на приглушённый, но очень настырный звук «ф». Создаётся ощущение, что она знает, каким должен быть звук, но ничего не может поделать со своим логопедическим дефектом.

– Сказку?

– Да. Расскажи! – И звучит это как «расскафы». Она не придуривается и не сюсюкает, не пытается казаться ребёнком больше, чем, похоже, есть на самом деле. Мне становится весело и задорно от её смешного говора. Я хочу её передразнить, но не делаю этого. У меня всё равно не получится так замечательно, как у неё, а значит, я всё только испорчу.

– Я расска… жу, – твёрдо вывожу завершающий слог, борясь с последним соблазном. – Жил-был добрый молодец. И это был самый злой добрый молодец на свете…

– Ну не дурачься!

– Ладно, тогда расскажу про… жырафля!

Откуда вылезает это странное имя? Я даже не знаю пока, кто это – жырафль! А теперь придётся сочинять и обязательно объяснить, почему через «Ы».

– Про жирафа? – переспрашивает она, и «ф» почему-то совсем не похож на «ф». На наречии Моей Голос он выпуклый и такой значимый, похожий на вскипячённый самовар, и ловким дымком вьётся над ним вензель, а округлые бока его надутые и гладкие. В её произношении это не просто звук, а звук над всеми звуками. Хотя казалось бы – всего-то «ф»! Не «а» и не «я», не «альфа» и не «омега»…

Мне в этот момент очень хочется встретиться с Моей Голос и подарить ей что-нибудь с буквой «ф», вышитой или выгравированной, и непременно с завитыми рюшами сверху и выпуклыми боками.

– Про жырафля, – поправляю я. Сирень за окном покачивается под струями. В комнате полумрак, иногда тягучими каплями падает на подоконник свет моргающего фонаря, но его словно тоже быстро смывают ладони мамаши-дождя, – через «ы», – добавляю с вызовом, словно лучше меня никто не смыслит в сказках.

Она хихикает, но я чувствую, что идея ей нравится.

– Однажды маленькая девочка… – начинаю я, но Голос меня перебивает:

– Не хочу про маленькую девочку. – Это не каприз. Это какая-то боль. Не хочу знать, какая. О чужой боли вообще знать бывает опасно.

– Хорошо. Однажды маленький мальчик…

– И про мальчика не хочу. – А вот теперь – каприз, и немного – кокетство. Я не обращаю на них внимания.

– Маленький мальчик, второклассник или второклассник с четвертинкой или с половинкой…

– Без четверти третьеклассник?

– Или даже без семестра! – подхватываю я игру слов. – Короче говоря – двоечник писал диктант. Учительница не выспалась, читала текст вяло, без интонаций, временами зевая так сладко и откровенно, что слова коверкались и кувыркались в её исполнении, как безобразницы-мартышки. Мальчик Петя и без того двоечник, о чём мы уже упомянули, а ещё, скажем мы вдобавок, – рассеянный и невнимательный. Поэтому исковерканные и искувыркавшиеся в исполнении учительницы слова-мартышки скакали по его тетради ещё более вёртко и бессовестно, цепляясь хвостами за расчерченные линеечки, выбегая за поля и оставляя чёрные лапки-кляксы, где только могли. В Петиной тетради появился не «Диктант», а «Дюкрант». Стоит ли говорить, что предложение «По небу летел журавль» уже знакомые нам непоседы-обезьянки искувыркали до неузнаваемости? Учительница зевнула сразу после «неба», Петя отвлёкся сразу после «летел», а потом уже и не понял, как же по небу мог лететь жыраф? Он подумал немножко (думать он умел, хоть и был двоечником) и вспомнил, что есть такая птица – жыравль. Или журафль? Учительница между тем узевала аж на два предложения вперёд, и Петя, догоняя её, оставил в своём диктанте неведомого зверя жырафля. Интересно?

– Не отвлекайся, – следует ответ.

– Наутро вся школа потешалась над незадачливым мальчиком. «Ну и дела! – заливался отличник Вовка. – Жырафля выдумал! Грамотей!» «Это ж какое позорище! – вторила ему остроносая хорошистка Надя. – Даже про “жи” и “ши” ничего не слыхал! Стыдно!» Учительница тоже не отставала. Сегодня она выспалась и уже не помнила, как вчера зевала, коверкала и кувыркала! «Эх, Петя, Петя, горе ты моё, когда же ты научишься писать грамотно? Никаких жырафлей в природе не существует, а тем более через “ы”!»

И от этих слов Пете обиднее всего стало. Не за себя – ну и что такого, выучит он эту грамоту, не беда! Обидно ему стало за маленького зверька. Как это славного милого жырафля, к которому Петя за последние полчаса так привязался, и не существует?

«А я всем докажу, что существует! Существует!»

Говорил, а сам чуть не плакал. Ну где он найдёт настоящего жырафля?

В том, что такой зверёк существует, Петя ни секунды не сомневался, а вот где его искать – не знал. Ребята тыкали в неуча пальцем, хватались за животы от хохота, строили рожи и наперебой пытались изобразить диковинную зверушку.

«Он прямо сейчас сидит у меня в кармане!» – запальчиво выкрикнул Петя. «Врёшь ты всё! – свирепо пошёл на него с кулаками главный школьный драчун Политаев, – а ну, докажи!»

«Показывай, показывай», – загудела школа.

Петя растерялся. Знал ведь, что в кармане у него немножко крошек от печенья, конфетный фантик и несколько тыквенных семечек. Он запустил в карман руку, ожидая, что теперь насмешек точно не избежать, как вдруг что-то мягкое и тёплое коснулось его пальцев, а потом щекотно затрепыхалось во влажной детской ладошке.

«Жырафль!» – подумал Петя. И точно! Он разжал кулак на глазах у изумлённых зрителей, и все увидели нелепое существо. Шея у него была длинная и пятнистая, ноги тонкие, как у жирафа, а крылья и клюв – ну в точности как у журавля. Зверёк был маленький-маленький! Ещё бы – ведь он до этого умещался в одну тетрадную линеечку.

«А чем докажешь, что он через “ы” пишется?» – раздался выкрик, когда собравшиеся пришли в себя от увиденного.

«А это мой зверь! Как хочу, так и пишу!» – не растерялся Петя.

С тех пор учительница на всякий случай перестала зевать, коверкать и кувыркать слова, а то мало ли что в следующий раз вытащит из кармана двоечник Петя!

А Петя ни на минуту с тех пор не расставался со своим жырафлем и вынес для себя самый главный урок: даже совершив множество ошибок, можно найти настоящего друга!

Голос молчит и потом осторожно спрашивает:

– А дальше? Дальше что-нибудь будет?

Фонарь вдруг зажигается надолго, словно театральные люстры по окончании спектакля. Сказка кончилась, зрителям пора уходить.

– Конечно, будет, – отвечаю бодро, и фонарь, будто выдохнув с облегчением, опять гаснет: спектакль продолжается. – Мальчик Петя полюбит хорошистку Галю, и жырафль будет носить ей цветы и записочки, а потом драчун Политаев украдёт его, спрячет в своём шкафу, а Галя и Петя кинутся на поиски, а ещё…

– Не рассказывай! Оставь что-нибудь на завтра.

– Ты ещё позвонишь? – сам того не желая, я задаю вопрос слишком эмоционально. Спохватываюсь, но поздно. Моя Голос почувствовала порыв.

– Позвоню. Даже не знаю теперь, как я жила все эти годы без жырафля.

И Голос утопает в коротких гудках. Город утопает в дожде. А я что? Похоже, утопаю в любви…

Чёрт!