Всё воскресенье я листаю старые альбомы с фотографиями. Мама достала их с антресолей по моей просьбе.

Оказывается, я с Серёгой почти не фотографировался. Два или три снимка, где мы смотрим прямо в объектив и даже кладём друг другу руки на плечи, на других – случайно оба попали в кадр, на остальных и вовсе порознь.

Я вглядываюсь в волевое, очень мужественное для поэта лицо, полное чести и достоинства, с вечно вздёрнутым носом и взглядом, полным превосходства. Он всегда был самым первым, самым крутым и норовистым, никогда не оставался в тени, переманивая на себя внимание с первых секунд появления в любом обществе.

Я не такой и потому завидовал ему.

– Решил возобновить былую дружбу? – мама окликает меня, заметив, что я в задумчивости уже десяток минут таращусь на одно фото – то, где мы в обнимку. Этот снимок – один из самых лучших, и Серёга замечательно вышел – молодой и довольный жизнью.

– Это теперь невозможно, – отвечаю маме и сам не понимаю, какие чувства при этом испытываю. Откуда-то появилась горечь.

– Всё возможно, пока вы оба живы.

– Вот именно – пока живы.

Мама всплёскивает руками. Догадалась.

– Никак, Серёжа умер?

Она, конечно, его знает. Он не раз приходил сюда, пил с ней чай, когда не заставал меня дома, охотно поглощал мамины борщи и котлеты, слушая рассказы из жизни домохозяйки. К слову, рассказы эти были очень позитивными, мама не любит «грузить» людей проблемами.

– Я вчера показывал тебе дилетантский фотоотчёт с места его убийства.

– А я и забыла, что он Ивлев. Даже имя Лидии не натолкнуло на мысль… – Слово «убийство» маму не пугает. Она не клуша и не кудахчет без дела, но я вижу, как она внутренне подобралась и сосредоточилась. Правильно, к чему голосить, когда всё уже свершилось? Настоящую душевную боль переживают втихаря и в одиночку. Причитают актёры. Искренность никогда не плещет эмоциями.

Мама гладит меня по голове. Это жест утешения и волнения. Но вслух мама никогда не скажет, как напугана сейчас внезапной смертью моего сверстника, – для неё это всё равно, что напрямую пожелать смерти и мне.

– Вот сижу и думаю, – я не убираю маминой руки и не уклоняюсь, – хорошо это или плохо, что я не пойду на похороны. Лида зовёт, а я не хочу.

Лиду мама знает лишь по рассказам. Или всё же раз-другой встречались лично? Не помню.

– Понимаешь, мне кажется, что я разрушу в голове прочную башню, если увижу тело в гробу. Мы не общались пять лет, но в любой момент я мог позвонить ему или зайти в гости. Мне кажется, будет лучше, если всё так и останется. Пусть мы и дальше не будем встречаться, но я сохраню веру в то, что до сих пор могу навестить его. А похороны – это словно жирная точка, такая, что и на запятую никогда не исправишь, будто её наносят на память особым составом, а любые штрихи, правки, хвостики и палочки тут же выдадут фальсификацию. Всем точкам точка, в общем.

Не знаю, понимает ли сейчас мама мою мысль, но, надеюсь, она не станет твердить мне, что умершим нужно непременно отдавать какую-то там дань уважения, выражающуюся в слезах и поцелуе в лоб. Это даже поцелуем назвать нельзя. Только касанием губами. Целуют живых! Ну и в чём тут дань?

– Когда-то мы всё-таки были друьями, и я хочу, чтобы он остался в моей душе живым. Вот незадача, теперь мне действительно кажется, что я бы с радостью его повидал!

Мама убирает руку с моей головы и довольно жёстко отрезает:

– Это фантомные боли, сынок! Если вас ничто не связывало в течение этих лет, то и жалеть не о чем.

– Но, может, хоть что-то?..

– Не может! – Она качает головой и смягчается: – Склеить можно только то, что не рвалось.

– Зачем же клеить то, что не рвалось? – задаю вопрос и на последнем слове осознаю мамину аллегорию.

Она не поясняет, заметив в моём взгляде догадку.

– А насчёт похорон… В жизни удручают не столько факты, сколько их зрительные образы. Смерть – это факт, а похороны – образ. Нет похорон – нет смерти… Я, к стыду своему или к счастью, бывала на таких мероприятиях лишь дважды – когда родителей потеряла. Принципиально не посещаю похороны, именно по той причине, что ты назвал. Ненавижу слово «прощай». И ещё не хожу на стариковские свадьбы.

Я фыркаю против воли.

– Они-то чем тебе не угодили?

– Свадьба – праздник молодых. Когда молодожёнами называют тех, «кому за», меня коробит. Я не против их счастья, но зрелище довольно удручающее, и я его избегаю.

– А я бы на твоей свадебке погулял, – подмигиваю и слежу за реакцией. Мама спокойно относится к этой теме, с моим отцом они когда-то разошлись мирно, но договорились никогда не встречаться, и он, как мне известно, просил не напоминать ему, что у него есть сын.

– Погулял бы он! На своей погуляешь! А я, похоже, помру раньше, чем ты женишься!

Зря я завёл этот разговор. Сам-то матримониальную тему терпеть не могу. Что поделать, если кружевное бельё мне нравится больше свадебной фаты, девушек я предпочитаю вести в постель, а не под венец, а из постели прямёхонько за порог. Проклятие какое-то – после удовлетворения плотских утех они мне не интересны и не нужны.

Мама в шутку называет меня Мистер Мизогин. Возможно, я и есть женоненавистник. Или не встретил пока свою единственную.

– Думается, если я сделаю кому-нибудь предложение, то на следующий день сбегу в Ленинград, – цитирую славную советскую комедию.

– В Ленинград не получится. Он переименован.

– Тем лучше, значит, в Ленинграде меня точно искать не станут. Если и сбегать, так только туда! Убирай этот хлам, – я показываю на стопку альбомов, – хватит ностальгии на сегодня.

– А я уж испугалась, что сын вдруг станет нормальным человеком. Ты довольно мил, Андрюша, в своей сентиментальности. Может, будешь таким почаще?

– Сожрут, – парирую я.

– Сожрут, – мама соглашается, – хорошенькие иголочки ещё никому не мешали. Давай принимай свой обычный воинственно-хамоватый облик, и пойдём обедать.