– Бирломитин»? – переспрашивает девушка за кассой в аптеке. Я киваю.

Она усердно тыкает в кнопки клавиатуры.

– «Би» или «бе»? – уточняет она сперва, а затем: – «Ми» или «ме»?

И мне почему-то хочется на её беканье и меканье ответить: «Гав-гав», но я просто терпеливо изрекаю: «Не знаю».

Девушка, отдаю ей должное, участливо проверила все возможные варианты написания – через «и», через «е», не поленилась даже разузнать, нет ли в базе «Барломитина» и «Бирломатина». Мы ещё немного упражняемся в изобретении торговых названий, хотя я точно знаю, что это бесполезная трата времени. Видел же написание названия препарата в Интернете!

– Можно ещё проверить по действующему веществу, – предлагает девушка. Я нахожу нужную информацию в Сети, и мы проверяем. Пусто.

В аптеках Иксгородска такого препарата нет, и никто из опрошенных девушек подобного названия не помнил. Несколько сотрудниц позвонили своим напарницам, а одна даже проверила накладные: «Бирломитина» в ближайшую пару месяцев точно не завозили.

Надо сказать, что для посещения аптек я выбрал удачное время, народу было мало, и девушки уделили мне достаточно внимания. Повезло, но, увы, только в этом.

Действительно, остаётся либо поверить, что приятель хранил редкий медикамент дома и знал о нём всё без подсказок производителя, либо проникнуться Лидиной паранойей и признать, что кто-то принёс пузырёк с собой.

Я всё-таки заехал к маме в субботу. И запланировал остаться с ночёвкой.

– Посмотри на эти фото, пожалуйста, – прошу я, когда замечательная курочка, разрекламированная накануне и приготовленная специально для меня, насыщает мою утробу настолько, что я не могу больше проглотить ни кусочка, а только попиваю лёгкое ежевичное вино, похожее на компот, но при этом не теряющее пьянящих свойств.

Мама, сколь бы ни была женщиной интеллигентной и во всех отношениях порядочной, от бокала вина не отказывается и меня всегда угощает без терзаний и опасений, что алкоголичка сама и вырастила сына-алкоголика.

Она становится румяной, едва выпив несколько глотков, в глазах появляется блеск, и кажется, что мы не мать и сын, а заговорщики при королевском дворе, и вот-вот наступит апогей сплетённых нами интриг, и запылают костры революции, полетят с плахи головы и свершится дворцовый переворот.

Над столом неярко горит бра в форме нарцисса, мерно гудит вытяжка над плитой – мама включает её, когда хочет курить, но при мне не решается. Обычно я беру сигарету первым, несмотря на то что нигде, кроме маминой кухни, не курю. Не люблю вкус табака, но терплю, иначе мама будет изводить себя долго и томительно. Как всякой интеллигентной женщине, ей нужен перед глазами добротный дурной пример.

В такие вечера мама всё реже вспоминает чудовищные по содержанию книги, изредка мне даже удаётся обсудить с ней новые сериалы, снискавшие славу у интернет-пользователей. Сегодня, например, вспомнился «Эротоман Зяблик» – глупая и безвкусная киногалиматья, но я упорно учу родственницу плохому, потому что, по моему мнению, интеллигентным женщинам сложно выживать в двадцать первом веке.

Мама надевает очки – надо же, раньше я никогда не видел её в «усилителях для глаз», – и почему-то виновато смотрит на меня, словно в очках уже не может быть мне матерью. Отрывисто и неловко она дёргает рукой, чтобы их снять, а я улыбаюсь и говорю, что ей очень к лицу стильная оправа.

– Кстати, очень модная в нынешнем сезоне! – просвещает меня мама.

Конечно, я расстроен, что женщина, произведшая меня на свет, всё ещё молодая и цветущая, нуждается теперь в дополнительных средствах, чтобы лучше видеть. Но не поддаюсь эмоциям.

Мы играем в эти игры, потому что именно так, по-нашему, выглядит родственная любовь двух человек, у которых больше никого нет в жизни. Мы частенько обманываем друг друга, потому что боимся причинить боль, какую не скорректируют ни одни очки.

Маленькая женщина с неяркой, едва заметной проседью (на сей раз дань трендам неумолимого возраста, а не моде текущего времени), кутающаяся в большую шаль, доставшуюся от прабабушки, только для того и была всегда интеллигентной женщиной, чтобы воспитать интеллигентного сына. Подсовывая мне куски помясистее и повкуснее, она надеялась, что я никогда не столкнусь с необходимостью питаться объедками. Объедками чувств, переживаний, слов, эмоций, поступков, и что со мной рядом будут те, кто так же поделится вкусным куском. Она смешная, моя мама. Разве же кто-нибудь, кроме неё, ещё способен на такие жертвы?

Иногда только для того, чтобы она не задохнулась от своей внутренней наполненности, я тащу ей всякую дрянь, эдакий фастфуд отношений, выпеченный в низкопробных книжках и третьесортных фильмах, дразню рассказами о развязных подружках. И конечно, всегда поддерживаю её игру в маленький пряничный домик, где меня ждут сплошные плюшевые мишки и кормят, как в детстве, мясистым и вкусным. И я рад, что мама не знает (хотя, безусловно, догадывается), что объедков мне, как ни крути, попробовать довелось…

Если бы мне хоть каплю самопожертвования, интересно, кем бы я тогда стал? Маминой самоотверженности – крошку, грамм, да пусть полграмма – и, наверное, из меня вышел бы супергерой.

Мама долго и внимательно рассматривает фото и говорит значимо и серьёзно. Ей нравится так говорить, и мне тоже нравится – сразу хочется поверить всему сказанному.

– Здесь не хватает современной техники.

Я замираю от услышанного. Первая мысль: «Ну ты, мать, даёшь! Да тут полно всего: один монитор в полстены чего стоит, синтезатор, несколько диджейских пультов, микшер, колонки разной масти и величины, стойки с наушниками».

Но я не говорю ничего вслух, а только посматриваю на собеседницу через стекло бокала, утопающее в бликах розового отсвета. Вино чуть подёргивается рябью, когда я несу бокал к губам, в нём отражается бра, ежевичный аромат приятно искушает ноздри. Я отпиваю – только чтобы не сказать глупости и не сбить маму с мысли, пока она бормочет себе под нос неокрепшие рассуждения.

Но вот она откладывает очки и задумывается на мгновение, словно чтец на сцене, вспоминающий первые строки или выбирающий, что из заготовленного прочесть сначала, а что потом.

– Да-да, совершенно точно! – говорит она и покачивает головой, соглашаясь с собой. – Возможно, Андрюша, я не так выразилась. Современных технических средств здесь хватает, но все они, как бы это сказать, специальные… Квартира похожа на студию звукозаписи… А вот ни одного бытового, вошедшего практически в каждый дом гаджета на снимках нет: ни мобильного телефона, ни ноутбука, ни планшета…

– Не у всех это есть, а мобильник могла унести полиция.

Мама снова надевает очки и следующими соображениями поражает меня до глубины души:

– Понимаешь, сынок, люди, работающие на дому, особенно имеющие дело с компьютерными программами, заводят несколько электронных машин. На рабочей – стоит хороший антивирус, с неё не выходят в Сеть, стараются не использовать сомнительные съёмные диски. А тут – студия звукозаписи. Программы для создания аранжировок безумно дорогие. Оригинал стоит баснословных денег, аналоги меньше, но они тоже недёшевы. Я читала об этом недавно в журнале. Такую программу уничтожить вирусом не позволит себе ни один профессиональный аранжировщик. Но ведь и не общаться с окружающими он не может. Скажем, нужно же ему переслать готовую песню друзьям, или, возможно, он проводит онлайн-репетиции, или ему захотят сбросить новые тексты.

– Тексты он чаще всего писал сам. Но ты абсолютно права, без Интернета ему было бы сложно обходиться, там его находили клиенты. У него записывали песни на свадьбы, в подарок, в знак примирения, несколько раз приходили известные в Иксгородске бэнды. Большой популярности как певец и композитор он так и не нашёл. Я, признаюсь, его песен не любил, мне они казались простецкими, босяцкими, одним словом – дворовыми.

– Вот видишь… – Мама поправляет шаль, за окном раздаётся визгливый детский крик, топот резвых ног и щелчки велосипедного звонка. Мама прикрывает форточку и задвигает занавески. Так становится уютнее, и ощущение заговора обретает новую силу. – Ему совершенно точно нужен был второй компьютер.

Я хлопаю себя по лбу. Вот я кретин! Конечно! Залезать в компьютер Сергея опасно и глупо, а вот порыться в его электронной почте непременно надо.

– Ты гений, – комментирую я немного суше, чем мама того заслуживает, но, к сожалению, мой тон не научилась умасливать даже чудесная жирная курочка. Я – хам, и от этого никуда не деться. – Лида, – произношу я в телефонную трубку, – какой пароль у Ивлева в Сети? Вот чёрт! И правда, вы же давно не доверяете друг другу таких секретов. А какой раньше был? Что ж за память у тебя такая, девичья? Тебе ж за сорок уже!

Мама укоризненно качает головой. Я и сам понимаю, что хватанул клок по живому, но не останавливаясь несусь дальше:

– Надо как-то найти эти данные!

Лида советует мне обратиться к Тимуру и пропадает из телефона, будто пытаясь доказать, что её сорок лет легки и воздушны и она может упорхнуть от меня не хуже молоденькой серны. Ну и пусть порхает!

Да, надо повидаться с Тимуром. Я удручённо осознаю, Лида права: бывших друзей не существует. А ещё – не бывает абсолютного, истинного прошлого. Всё, что, кажется, забыто и прожито, перелистано и перевёрнуто, в любой момент выскакивает из-под обложки засохшим листом клёна и ложится под ноги настоящим, а то и будущим! Вот и сейчас – люди пятилетней давности, события пятилетней выдержки, от которых я уходил навсегда, возвращаются с проблемами – свежими и насущными.

Не существует бывших друзей. Зато существуют настоящие ослы! И одни из них – я!

Ну на хрена мне во всё это впрягаться?!