«Она постарела», – бесстрастно отмечаю я, садясь в громоздкий не дамский автомобиль. Не многим женщинам такой «к лицу». Но Лиде – очень.

Она здоровается со мной сухо и неприветливо – во-первых, потому что мы уже здоровались сегодня, а во-вторых и в-главных, потому что действительно не рада меня видеть. Это взаимно.

Глаза у бывшей Серёгиной жены цепкие, так и кажется, что попал на добротную рыболовную снасть. Сейчас её мозг отдаст команду: «Подсекай», и ты окажешься притянутым безвольной рыбой к глубокой обманчивой синеве, представляющейся очередным озером, родной стихией, а на самом деле становящейся последним воздухом в твоей жизни.

Лида старше Сергея. На шесть или даже на восемь лет. По самым приблизительным подсчётам, ей сейчас не меньше сорока. Откуда во мне, сопляке, едва лизнувшем четвёртый десяток, смелость хамить этой зрелой особе с такими глазами?

«Она постарела, – эту мысль я не бросаю на полпути, а справедливости ради довожу до логического финала, – но красавицей быть не перестала».

– Ты не изменился. – Она не читает моих мыслей, просто так принято говорить после долгой разлуки. Я киваю. На эту тему относительно неё я всё обдумал и повторяться вслух не планирую.

– Я за это время моложе не стала, но и, кажется, былой привлекательности не растеряла, – и снова это не способность к телепатии, а естественное продолжение разговора.

– И не растеряешь никогда, – искренне заверяю я.

Она усмехается, радуясь, что достигла желаемого: вытянула из меня комплимент. Ну и ладно, ни ей не прибыло, ни от меня не убыло.

– Неразговорчивый, – небрежно бросает спутница. Так же небрежно лежат сейчас её руки на руле, глаза будто не смотрят на дорогу, и стрелка спидометра без ограничений закладывает вираж за сотню. Я не сомневаюсь, что Лида успевает отметить все изменения на дороге и сумеет отреагировать вовремя и чётко, что бы ни случилось за пределами движущейся машины, какой бы ни установилась скорость. Удивительно! Привычка видеть в водительском кресле авто истеричек во мне прижилась, как у иных пристрастие курить. Вот и сейчас я не верю, что представительница противоположного пола не цепляется за баранку, как за спасательный круг, который выпускать нельзя ни на секунду, иначе транспортное средство тут же свалится в кювет, как старенький велосипед или неуправляемый строптивый вол.

– На работе выбалтываюсь.

– Интересная работа?

– Чудовищная, но мне нравится.

– Не боишься остаться один на один со своей замкнутой хамской натурой? Девушки таких не любят.

– А каких любят?

Она не отвечает. Разговаривая со мной, Лида словно подпевает радио: нравится песня – нет-нет да и выведет какую-нибудь строчку симпатичным бэк-вокалом, не нравится – погрузится в мысли или сменит волну.

Мне импонирует такой стиль общения. Ни к чему не обязывает и не принуждает.

Молча мы поднимаемся по лестнице. И я, и она так давно стали для Серёги «бывшими», что и в квартире этой не бывали ни разу. Музыкант переехал сюда после развода, но тем не менее Лида достаёт связку ключей.

– Красивый жест, – поясняет она, зная, что вопросов от меня не дождётся, – Серёжка прислал мне ключи почтой, к ним прилагалась короткая записка: «Приезжай в любое время…» Вот приехала…

Она невесело усмехается, и мне против воли тоже становится горько.

Пилочкой для ногтей старая знакомая отслаивает бумажку с грифом: «Опечатано». Беззащитная белая полоска лишний раз подтверждает, что мы – страна формалистов (ну и воров, конечно, – но это между строк; более ценные охранные приспособления давно бы осели в чужих карманах или утекли в цветной лом).

Мы входим. Прямо с порога бьёт сумасшедший запах одеколона.

– Ох ты, – против воли вырывается у меня. Я не любитель резких внезапных запахов. Иным словом – не переношу вони. А здесь чадил отменный смрад, созданный, правда, элитным парфюмом. На туалетной воде Серёга никогда не экономил.

– «Билль энд Риган»[4], – просвещает меня отставная супруга хозяина квартиры, – это я его подсадила. Он редко пользовался другим одеколоном.

– На тот свет, что ли, хотел флакон утащить, да небесная таможня не пропустила? – мрачно шучу я, прикрывая нос ладонью. – Отчего здесь так шмонит?

– Пойдём посмотрим. Не против, я надену перчатки? Светить здесь «пальцы» не стоит. Могут и в главные подозреваемые записать – прав на посещение данной площади у меня нет. Ты тоже, кстати, надень!

– Спасибо за заботу, – сквозь зубы цежу я. Перчаток у меня с собой нет. Почему-то мне думается, что повторного официального осмотра никто здесь производить не станет.

Лида протягивает мне ещё одну пару.

Мы проходим на кухню – налево по коридору, навстречу яркому фонарному свету, проникающему сквозь окна.

– Фотик есть? – спрашивает Лида, по-хозяйски осматривая закуток для готовки и приёма пищи.

– Полны карманы, – зверею я. Неужели про перчатки и фотоаппарат нельзя было сказать заранее?

– На телефон поснимаю. Здесь Серёжа провёл последние минуты жизни…

Она смотрит на отчётливый абрис на полу. Равнодушная линия, складываясь в очертания мёртвого тела, бежит между мойкой и столом.

Несколько фотографий. В объектив попадает пустая раковина (ни единого блюдечка, оставшегося после завтрака или внепланового перекуса), горка с расставленной как по линеечке посудой. (Всё в строгой симметрии: три бокала справа, такие же три – слева, три рюмки – справа, их близнецы – напротив, по задней стенке тесным рядком выстроены девять одинаковых стаканов. На одной из полок в центре высится вздыбленный фарфоровый конь. Ещё одна полка с чайным сервизом на 12 персон. На третьей – обеденная посуда.)

– Он всегда был аккуратистом, – вспоминаю я, Лидия согласно кивает. Она подсвечивает нам фонариком в телефоне.

– Нигде даже нет следов порошка для выявления отпечатков пальцев. Удивительное раздолбайство…

В сушилке над раковиной всё стройно: большая тарелка для вторых блюд, суповая плошка, несколько блюдец разного диаметра. Аккуратно положена поварёшка с чёрной пластиковой ручкой и неглубоким черпачком. Чашка одна, средних размеров с нотным станом на глянцевом боку.

– Сергей, хоть и любил гостей, похоже, был очень одинок, – комментирую я.

– Талант был ему за это компенсацией. Странно, правда? – Лида улыбается. – Творческий человек, поэт, музыкант – и вдруг такой любитель порядка. Я всегда удивлялась… И бесилась! Не дай бог бросить где-нибудь колготки или…

– Вот уж не представляю тебя разбрасывающей колготки! – перебиваю я. Картинка и впрямь гротескная, воображение с боем отказывается её рисовать. – Ты кажешься большой чистюлей! Даже, не побоюсь этого слова, – чистоплюйкой!

– О, нет! Я ужасная засранка. А вот мой бывший муж, тот, наоборот, просто мечта для убийцы – помыл за собой ложки, тарелки, расставил в верном порядке, и вуаля, не было посторонних в доме, и не вызовет подозрений единственная чистая чашка из-под яда на фоне залежей мусора и груды замызганных тарелок, какие нередко встретишь в других домах.

– Ты родила только что хорошую мысль: если это – спланированное убийство, то преступник не раз бывал здесь в гостях и знал о привычках хозяина.

– Залётному злоумышленнику этот факт тоже сыграл бы на руку. Но, как правило, отравления всё-таки заранее продумываются.

Лида снова принимается за съёмку. Столешница разделочного стола. Здесь беспорядок. Банки со специями сметены с аккуратных подвесных полок, часть из них разбита о твёрдую поверхность стола. Красный и чёрный молотый перец ссыпались на пол, здесь же вянут пряные бутончики гвоздики, молотая корица и куркума. В липкой лужице, источающей убийственный аромат, встретивший нас на пороге, покоятся осколки флакона из-под одеколона.

– Сфотографируй отдельно и как можно крупнее, – советую я.

Мусорное ведро. В нём нет пищевых или бытовых отходов. Только рукописи, порванные на четыре части.

– Видишь? – Лидия достаёт обрывки и внимательно изучает. – На бумажных «обломках» почерк ровный и аккуратный. Это переписанные тексты, а Серёжа никогда не рвал готовые произведения. Принципиально! Для него сей процесс был так же неправомочен, как употребление мяса вилкой для салата или вина из коньячных рюмок. Не комильфо, так сказать. Черновики – запросто! Бывало – пишет, пишет, а потом придёт в ярость, всё зачеркнёт, скомкает бумагу, развернёт ещё раз, глянет строго, перечитает и только после этого либо изорвёт в клочья и швырнёт в корзину, либо расправит и сохранит. Второй вариант бывал реже. Помню, он спас так стихотворения «Мелодия» и «Весенний балет». Остальное комкал и рвал в клочья без сожаления! Именно – комкал и лишь потом рвал. Творец в нём никогда не мыл посуды, а добросовестный домохозяин не писал стихов и музыки. Это были два разных человека. А теперь перед нами – рассудочная расчленёнка листа на четыре части… Да ещё из числа произведений из архива, а не черновик.

Она всматривается в обрывки.

– Да, вот эти стихи я хорошо знаю.

– По-твоему, это часть постановки?

– Скорее всего! Мизансцена такая: человек испытывает творческий кризис, страдает, мечется, ищет выход и находит утешение в самоубийстве, в отчаянии рвёт свои творенья и выпивает капли.

Она театральничает, то картинно вздымая руки к небу, то прижимая их к груди, хватается за голову и активно жестикулирует, пытаясь доказать мне нарочитость навязываемой нам преступником версии.

– Пожалуй, разочаровавшись в своих трудах, я тоже не ограничился бы кротким измельчением рукописей на почти равные части. Смял бы, сжёг, растоптал. А обыденно порвать и выбросить в корзину – так запала для суицида не останется.

– Преступник, возможно, и бывал здесь, но привычки хозяина изучил недостаточно добросовестно… – кивнула Лида. – Я сказала это и в полиции, но от меня отмахнулись. И ещё! Меня смущает препарат, с помощью которого Сергей покончил с собой. «Бирломитин»[5]. Представь, ты решил свести счёты с жизнью, принимаешь героическое решение травиться, хватаешь домашнюю аптечку и… что там находишь?

– Я бы обнаружил только обезболивающие препараты, бинт, вату, лейкопластырь и йод с зелёнкой. У мамы в дополнение к вышеперечисленному может встретиться корвалол, настойки пустырника, пиона и боярышника, валерьянка (в таблетках или жидкая), а ещё таблетки от давления.

– Серёга был относительно молодым и вполне здоровым мужиком! Уверена, и в его аптечке найдётся лишь что-то для оказания первой помощи при порезах и ожогах. Ясное дело, Серёжка не медик и не фармацевт, а умереть от яда всегда хочется наверняка и по возможности без мучений. Он, вероятно, мог бы изучить в Интернете показания и противопоказания различных лекарств, побочные действия, ну и так далее. Занятие совсем не быстрое, отнимает много времени, и тяга к смерти во время такого ликбеза у меня лично улетучилась бы. В итоге он выбирает препарат, который очень непросто купить!

– С чего ты взяла?

– Забила название «Бирломитин» в поисковик. Узнала, что эти капли применяются при довольно редкой сердечной патологии. В Иксгородске ни одна аптека ими не торгует. Вчера сервис «Лекарство-онлайн» предложил мне доставку всего из двух российских городов. Могут привезти хоть завтра, но не через пять минут!

– Что ж наша доблестная полиция? Не додумалась покопать в эту сторону?

– Следователь пояснил мне, что они отправили пузырёк на экспертизу. Нашли на нём только отпечатки пальцев погибшего и успокоились. Бумажки с описанием действия лекарства в квартире не обнаружилось, и судебный медик зачитал им аннотацию из Интернета. Они сделали вывод, что препарат у Сергея был куплен давно, и он прекрасно знал, как его принимать и что будет, если переборщить.

– Похоже на правду… – прокомментировал я вполне здравые рассуждения следователя.

– Серёга никогда не жаловался на сердце.

– Ладно, поверю тебе. Но всё-таки можно заглянуть в аптеки Иксгородска. Вдруг эти дефицитные капли несколько дней назад ещё были в продаже. А последний пузырёк как раз Серёга и забрал. А что ты думаешь насчёт одеколона?

– Тут всё проще. Следователь сказал, что перед смертью погибший испытывал острую нехватку воздуха. Передозировка «Бирломитина» вполне могла вызвать удушье. Сергей вскочил с табурета, но сил дойти до телефона, чтобы, например, вызвать скорую, у него не было, он навалился телом на разделочный стол, уронил банки со специями…

– А одеколон? – настаиваю я. – Что он делал на кухне?

– Остался после бритья, – Лида растерянно пожимает плечами. – Мало ли… Побрился, услышал звонок мобильного из кухни, прихватил с собой флакон одеколона, оставил потом на столешнице…

– Тогда эти действия всё-таки больше говорят в пользу самоубийства. Убийце-то зачем швыряться флаконами? И травить таким редким препаратом он не стал бы… Это ж такая улика! – Я скептически качаю головой. – Ладно, с кухней закончили. Давай осмотрим остальное. Особенно меня интересует аптечка.

К концу импровизированного обыска мне начинает казаться, что я – огромная бутыль с одеколоном «Билль энд Риган». Запах невозможный, хотя пора бы уже принюхаться и если не перестать его чувствовать, то как минимум не реагировать столь остро. Но у меня не получается, поминутно тянет чихнуть и всё сильнее хочется на свежий воздух. Слизистая тяжелеет и набухает в носу, словно брошенный в воду комок ваты. Примешавшаяся к аромату туалетной воды смесь из приправ совсем не делает букет приятнее. Боюсь, Билль и Риган (полагаю, это чьи-то фамилии) были бы разочарованы, узнав, что в их детище чья-то неопытная рука швырнула столько пряностей.

Осмотр комнат не принёс ощутимых плодов. Лекарства Серёга хранил в ящике тумбочки. Аккуратный плоский контейнер с крышкой. Внутри – анальгин, аспирин и но-шпа. Шесть полосок бактерицидного лейкопластыря телесного цвета. Всё. Даже бинта и ваты нет. Никакой медицинской документации обнаружить тоже не удалось.

Технику в переоборудованной под студию гостиной мы не тронули – свобода ценится дороже справедливости. Доказать вторжение в персональный компьютер совсем не сложно!

– Проверь ванную и туалет, а я пойду в спальню, – командует Лида. Мне хочется съязвить по поводу её выбора – осознанного или подсознательного (не исключаю, что мысль о сопернице её тревожит), но я сдерживаюсь.

Покорно плетусь в санузел, без интереса оглядываю унитаз, душевую кабину, шкафчик с аккуратно расставленными принадлежностями для бритья и умывания. Косметики минимум, вся она мужская. На пребывание в доме женщины, во всяком случае постоянной, нет и намёка.

Заглядываю в спальню. Лида моего появления не замечает, сосредоточенно укладывая что-то в сумочку. Я не буду спрашивать, что именно, – мне не интересно. Уже второй час ночи, и все мои мечты в эту минуту исключительно о тёплой постели.

– В ванной и туалете нет ничего примечательного, – докладываю я, не пытаясь хоть как-то скрыть зевоту.

Лида вздрагивает и оборачивается.

– В спальне я тоже ничего не нашла. Сделала пару снимков для галочки.

– Скинь мне фото, – прошу я и жестом указываю на дверь, мол, хватит рыскать по чужому жилищу. В конце концов, кто-нибудь может увидеть свет или услышать шум.