«Номер скрыт».
И что надо от меня незнакомцу?
Вечер пятницы! Уже почти – порог родного дома, почти – ужин, почти – сон… А дальше суббота и воскресенье без всякого «Чистого Мистера» и порошка «Гайдн» (странное название для порошка!)
Бззззз…
Одна ступенька вверх.
Бззззз…
Вибрация телефона утекает мне в ладонь и угасает на 10-м или 11-м звонке за три ступеньки до моей квартиры, за дверью которой покой и уют – самые мощные из существующих заземлений и экранов для плохих новостей, враждебно настроенных людей, ну и от навязчивых абонентов, само собой.
Здесь вечная мерзлота и никогда не будет зоны действия сети! Жаль, что это только метафора…
Дома я никого не хочу ни видеть, ни слышать. Не люблю гостей, не люблю, когда кто-то надевает мои тапки, когда кто-то ест из моей посуды или трогает моё мыло, спит в моей постели или моется в моей ванне. Об унитазе не говорю. Не люблю тоже, естественно!
Отключить мобильный и забыть об окружающем мире как минимум до завтра. Очередной обстрел пальцев телефонной вибрацией застаёт меня прежде, чем я прикасаюсь к клавише отключения аппарата.
– Да? – бросаю в трубку так запальчиво и зло, как только умею. Надеюсь, на том конце «провода» поняли, что под этим «Да» я замаскировал смачный плевок абоненту в ухо.
– Андрей? – голос знакомый. Я его слышал. Когда-то довольно часто. Теперь – реже. Даже не припомню, когда – в последний раз. Наверное, года три назад.
– Да, это я, – отвечаю холодно и сухо. Хоть ошибаюсь, хоть нет, только слушать собеседника не хочу в любом случае.
– Это Лида. Жена Сергея. Бывшая жена, – поправляется она.
Значит, не ошибся.
– А-а-а, – тяну я, чтобы у неё не возникло ощущения, что я могу проявить малейший интерес к причинам её звонка.
– Серёжу убили.
– А-а-а, – снова тяну прежнее, хоть и понимаю, что в свете произнесённых слов это неуместно и даже бесчеловечно.
– Ты должен мне помочь!
Естественно, набирая мой номер раз за разом, Лида обдумала, что и как мне скажет. Её не интересовало, что именно я отвечу. «А-а-а» так «А-а-а», «Ме-е-е» так «Ме-е-е»… «Ты должен мне помочь», и всё тут!
– Вряд ли! – качаю головой, скорее для себя, чем для неё. С этим жестом мне проще отказать женщине в помощи.
– Андрей, понимаешь, – она ускоряет темп речи, надеясь втиснуть в маленькую телефонную трубку тонну информации раньше, чем я оборву её. Но у меня по этой части большой опыт.
Тонна влезает в трубку и падает в бездну, так и не достигнув моего сознания.
– Ничего не хочу понимать.
– Андрей, убит твой друг.
– Бывший, – резко отбриваю я, – взбалмошный поэт и композитор, впадающий то в беспричинную эйфорию, то в столь же необоснованную депрессию, увлекающийся алкоголем, перетрахавший всех проституток Иксгородска и подцепивший от них все заболевания, известные современной дерматовенерологии! Этого человека ты называешь моим другом?
Медленно грею сковороду. От внезапной напыщенной тирады начинаю волноваться, несколько раз заглядываю в холодильник в поисках кастрюли с варёной картошкой. Она давно уже на столе, но во мне клокочет злоба, и я её не замечаю. Как некстати Лида появилась со своими просьбами! Убийство – это всегда печально, но хотелось бы, чтобы нынешний факт душегубства остался в стороне от меня!
– Бывших друзей не бывает, – уверенно и твёрдо произносит она. Я слышу щелчок зажигалки и чувствую, как Лида со вкусом затягивается сигаретой. Её тон заставляет меня поверить в правдивость сказанных слов. От досады я бью слишком сильно по скорлупе, и яйцо целиком улетает в разжаренную картошку. Вот чёрт!
– Равно как и не бывает бывших мужей, – заканчивает она, и мне видится, как легко и красиво идёт дымок от её сигареты. – Да, взбалмошный, да, порой депрессивный, да, кобель и бабник, но ни ты, ни я не можем не признать, что он очень талантлив! Был…
Даже тут твёрдость ей не изменила. Оговорка болезненная, всякий знает. Это слово «был» – короткое, но очень ёмкое. За ним скрывается чья-то жизнь, которой уже нет. А она справилась. Не-женщина! Женщины так слово «был» не добавляют.
– Как бы там ни было, я прожила с ним восемь лет, и даже те три года, что мы не вместе, не позволяют мне пройти мимо факта наплевательского отношения к расследованию его смерти.
– Наплевательского? – пока она говорит, я отрезаю и съедаю кусок колбасы и становлюсь несколько добрее. Голодный зверь – опасный зверь.
– Да, – она опять затягивается. Это хорошо слышно в трубке. Гордо и неторопливо снова выпускает дым. Лида знает, что я её слушаю. Она всегда была такой – гордой и весомой. Её невозможно не слушать. Знал бы, что засекреченный номер принадлежит именно этой старой знакомой, ни за что бы не взял трубку. – Полиция увидела пузырёк с сердечными каплями, разорванные в клочья черновики, разбросанные по всей квартире и частично отправленные в мусорное ведро, узнали, чем занимался покойный, и тут же уверились, что это самоубийство. Творческий кризис, тоска, безысходность. Дурацкие слова, не имеющие к Серёже никакого отношения! Он был почитателем меланхолии, но на суицид не решился бы никогда!
– С чего ты взяла?
Картошка исходит паром, желудок торопится поужинать так, что ещё секунда – и он, кажется, сам схватит вилку и затолкает в себя мою холостяцкую снедь. Но что-то мешает мне начать жевать и чавкать в трубку. Может быть, то, что я сын интеллигентной женщины?
– А вдруг и правда: кончились темы, слог подвёл, муза ушла? И всё, билет в один конец!
– Нет, Андрей, – не терпящий возражений тон, – он не мог покончить с собой. Сейчас не мог!
Она выделила слово «сейчас», и мне поневоле захотелось узнать, что же в нём такого особенного.
– Все три года, прошедшие с момента нашего развода, Серёжа не оставлял надежды меня вернуть. Звонил, поздравлял со всеми праздниками, присылал цветы, дарил дорогие подарки, посвящал мне песни, а я не поддавалась. Всё считала, что, прогуливаясь по старым адресам, можно наступить на старые грабли.
– Ну вот видишь! Ещё один довод в пользу самоубийства!
– Неделю назад я согласилась начать всё с начала, Андрей! Сегодня мы должны были встретиться и поговорить, а позавчера его не стало.
– Спецы из Иксгородской полиции за два дня закрыли дело?
– Да, для них оно прозрачное. Перечислить триаду ещё раз? Кризис, тоска, безысходность. Следователь твердил эти слова, как заклинание. Словно студент-медик, знающий только две темы – ОРВИ и аппендицит, – подбирает симптомы под известный диагноз, а не пытается выяснить истинную причину болезни. Так и здесь. Повтори сто раз «кризис, тоска, безысходность» – и сам невзначай поверишь, и других убедишь.
– А тебя, значит, не убедили?
– Не убедили.
– Чего же ты от меня хочешь?
Картошка уже не парит. Остыла. Никакой комедии я смотреть не стану, лягу спать прямо после еды, поверх покрывала и в одежде. Силы покидают, и мне казалось, что я вижу, как они уходят. Ну, например, мои силы – это пар от картошки. Вот я его вижу, а вот он уже тает, тает, тает, становится едва заметной струйкой, обрывками, несмелыми деревцами, тонкими прутиками и наконец исчезает совсем.
– Помоги мне найти убийцу, Андрей! Кто, как не друг и жена, должны восстановить справедливость?
– У него есть Тимур. Они вроде как не разлей вода. Были…
Я произнёс это слово лишь для того, чтобы проверить – получится ли у меня так же твёрдо, как у Лиды.
Получилось.
Лида молчит. Нет, не затягиваясь на этот раз. Просто – молчит. Видимо, это и есть ответ. Или прервалась связь?
– Лида? – на всякий случай окликаю я и торопливо кидаю в рот картошину. Вдруг и правда обрыв соединения?
– Я здесь. Не хочу говорить очевидного. Кто такой Тимур? Собутыльник, поводырь-потаскун, все злачные места Иксгородска знает, вор (сколько раз он Серёжкины идеи таскал, а потом выдавал за свои), а Серёжка и рад был, «от меня не убудет», – говорил. Он почему-то этого ублюдка любил. Только знаешь, в чём разница между ним и тобой?
Я знал.
– Ты, даже уйдя на сто лет, придёшь и снова будешь другом. А Тимур, даже все сто лет околачиваясь рядом, другом ни на секунду не станет.
– Никто не знает наших друзей лучше женщины, – отвечаю я. Хотел насмешливо, но вышло вдруг очень искренне и горячо.
– Любящей женщины, – подчёркивает она. Опять щёлчок зажигалки, новая сигарета. – Я заеду за тобой через полчаса, осмотрим Серёжину квартиру.
Я чувствую, как едва раскуренная сигарета надламывается, уткнувшись подпаленным носом в хрустальное дно пепельницы.
– Где ты только умудрилась найти мой номер? – в последней перед капитуляцией злобе шиплю я.
– В социальной сети, – она отсоединяется, а я выхожу в Интернет и стираю со страницы цифры в графе «Номер для связи».