Шесть непринятых вызовов. Два от мамы – она никогда не ограничивается одним. Четыре – с неизвестного номера.

Маме перезвоню. А вот инкогнито – к чёрту!

– Андрей, ты заедешь ко мне в выходные? – Мама спрашивает это тем неисправимым тоном, который, по её мнению, называется «Я просто так, для справочки, только чтобы быть в курсе». На самом деле я уже давно просёк, что в такой манере мама спрашивает именно о вещах самых небезразличных или даже вызывающих жгучий интерес. Вроде как в аптеке: «Дайте мне аспирин, анальгин, цитрамон… А вон там в коробочке что у вас? Презервативы? Дайте пару пачек. Подарю кому-нибудь». И девушка за прилавком вышколенно кивает, мол, конечно, некоторым надо дарить презервативы, а то ведь так и уйдёт какой-нибудь горемычный скромник с охапкой обезболивающих средств. А глаза у неё при этом с бесенятами. Скольких она таких повидала, за цитрамоном зашедших, а покинувших заведение с «внезапно приглянувшимися» латексными изделиями.

– Да, приеду. Только не сегодня и не завтра, – отвечаю чётко, хотя с мамой «чётко» нельзя. Если ей говоришь «не сегодня и не завтра», она расстраивается, ведь именно в субботу ей привезут замечательную свежайшую селёдку, и она хотела порадовать мальчика, меня то есть, винегретом с этой чудесной рыбой. А если бы я появился сегодня, то застал бы Светлану Игоревну, которая заскочила на часок и давно мальчика, меня то есть, не видела и скучает. С чего бы ей по мне скучать, непонятно, но для мамы это уловка, помогающая выманить меня к себе на все выходные, а не на короткое свидание в воскресенье.

С мамой мы видимся реже с тех пор, как я живу в съёмной квартире. Мне так удобнее. Когда хочешь – ушёл, когда хочешь – пришёл. И самое главное, никто не следит, кого я к себе привожу.

Моя мама, наверное, на всю жизнь останется ребёнком, из числа тех, которым втихаря в чулане есть варенье вкуснее, чем получить официальное разрешение на уничтожение целой банки. С давних лет она пользуется невесть где почерпнутым руководством, как должна себя вести интеллигентная женщина. К собственному вящему ужасу, несколько раз за день она натыкается на ярое сопротивление организма быть женщиной интеллигентной и с мазохистским упорством, словно утягивая безжалостным ремнём нестройную талию, снова и снова вползает в ненавистный образ.

– Андрюша, возьми мне в библиотеке книгу Игоря Вяземского «От пустыни серости к ядру познания бытия».

Спрашивать маму, на кой хрен ей этот шедевр, не стоит. В особенности – в такой формулировке.

Мамочка, сделав круглые глаза, сначала отчитает меня за использование слова, которое она и слыхом не слыхивала, а если и слыхивала, то говором не говаривала, а если и говаривала, то потом сама себя лютым поедом ела. (Ага, ела, как же, а то я не помню, как она «говаривала», когда однажды – мне было лет пять – прищемила себе голень молнией на сапоге.) Вот я-то в тот момент абсолютно искренне мог сказать, что слов таких «слыхом не слыхивал».

Ладно, тема «не выражайтесь при мне по-французски» пройдена. Далее акт второй – назидательный.

– Книгу Игоря Вяземского «От пустыни серости к ядру познания бытия» должен прочитать каждый уважающий себя человек!

Выводы из предыдущего урока сделаны, поэтому вопрос на сей раз формулируется в соответствии с маминым представлением о том, как следует разговаривать с интеллигентными женщинами.

– Зачем? – спрашиваю.

Ответа на этот вопрос у мамы нет. Вероятно, кто-то ей эту ересь порекомендовал и снабдил рекомендацию столь же туманной фразой про «каждого уважающего себя». Но мама не была бы мамой, если бы не умела выкручиваться:

– Это и так понятно, Андрюшенька! Прочтёшь – и у тебя не останется ни малейших сомнений!

Но я, нерадивый, предпочёл остаться в «пустыне серости», хотя Вяземского для матери раздобыл, для верности прихватив в хранилище книг пару дамских романов. («Чтение для полоумных старух и развратниц!») Не знаю, пишутся ли старухи и развратницы в её представлении и в данном контексте через дефис, или это разные категории женщин.

Решив похулиганить, я совершенно бессовестным образом засунул между страниц толстенного тома уважаемого автора вырезку из бульварной газеты с заголовком «Девственница оказалась шлюхой!» и фотографией «девственницы» в таком ракурсе, что становилось понятно: если в неё и проникало «ядро», то уж точно не «познания бытия».

Когда пришло время сдавать книги в библиотеку, проштрафившаяся «шлюха», выдававшая себя за невинную девушку, так и лежала на той же странице (судя по номеру между «пустыней» и «ядром», ближе даже всё-таки к «ядру», что непременно возвысило бы её, несмотря на обстоятельства, в глазах моей матушки, изъяви она желание заглянуть-таки в талмуд Вяземского).

А вот в одном из дамских романчиков появилась закладка, которой там раньше не было. На обороте знакомым с детства почерком были написаны семь цифр телефонного номера и короткое «Галя».

Цирк, да и только!

Само собой, ни тем ни другим наблюдением с мамой я делиться не стал. Родители всегда в авторитете! Даже если они и не осилили путь от пустыни серости до ядра познания бытия – и сейчас я не книгу имею в виду!

Помнится, была у меня подружка Алёнка. Когда мы расстались, мама некоторое время ещё интересовалась: «Где же чудесная девушка Алёнушка? Почему она к нам больше не заходит?»

Напоминать маме, как она изнывала от «чудесной девушки», я не стал, хотя сцену под названием «пытка Вяземским» помнил хорошо. Откровенно говоря, знакомить Алёнку с мамой желания у меня не было, но тогда мы ещё жили в одной квартире, и хитрая родительница встречу с моей полюбовницей устроила себе сама.

Как-то раз она заявила, что сто лет не была в театре. Торжественно собралась и даже уехала в назначенный час, но ровно через 15 минут после того, как я, обрадованный её отсутствием, распахнул перед Алёной дверь своей спальни, где всё было принаряжено «с намёком», мама вернулась, охая и причитая, что актёра Заболотного от дверей театра увезли в больницу и спектакль отменили. До сих пор пребываю в уверенности, что в царство Мельпомены маманька не собиралась, а только искала повод застать меня с подругой. За то и поплатилась!

Алёна оказалась страстной поклонницей Вяземского и его «восьмиступенчатой шестиколенчатой структуры последовательного поступательно-вращательного восхождения к вершинам нижайшего из всего ныне существующего». Девчонка бойко сыпала цитатами и периодически осведомлялась:

– А помните? На 408-й странице? «Свержение низменного по концентрическому механизму»?

Мама не помнила, но уверенно кивала.

Зато схему помнил я, и то потому, что именно на 408-й странице оставил свою «девственницу».

Мамуля потом неоднократно приглашала через меня Алёну в гости, но я этих приглашений не передавал, выдумывая сильную Алёнину занятость на работе и учёбе.

Мама, как мне казалось, вздыхала с облегчением. Второго обзора литературного наследия Вяземского и иже с ним зрелая женщина не перенесёт!..

– Очень жаль, Андрюшенька, – мама выдерживает паузу после моего ответа насчёт «не сегодня и не завтра», чем выдёргивает меня из вышеприведённых размышлений. Пауза эта призвана дать мне время одуматься, воскликнуть: «А знаешь, я передумал, еду прямо сейчас!»

Но я не восклицаю. Меня ждёт старая проверенная комедия!

– Я курочку собралась готовить, с пряностями. Как ты любишь! Отложу до воскресенья.

Курочку я люблю. И с пряностями, и без. Главное, чтобы готовила мама. Может, и правда поехать сегодня? Засну под 1-й канал или НТВ. Да и онлайн-кинотеатр у мамы есть. Не из-за курочки, конечно, поехать, а потому, что маме неуютно и одиноко, а с моей стороны неимоверное скотство заставлять её каждые выходные придумывать для меня развлечения, словно я маленький мальчик, не желающий уходить из детского сада от любимого паровозика и машинки на пульте управления. И мама прибегает к уловке – шепчет заговорщически:

– Пойдём, дома в сто раз лучше есть!

И ты идёшь, соблазнённый новой игрушкой, и считаешь в этот миг маму волшебницей…

– Послушай… – говорю я и замолкаю.

– Я всё понимаю, сынок, – хотя я уверен, что не очень понимает. Потому что и понимать нечего. Просто так должна отвечать интеллигентная женщина. И от этого ещё хуже, ведь я знаю, как тяжело маме всегда держать лицо.

– Я… правда не могу сегодня, – с трудом выдавливаю из себя.

– Тогда до воскресенья, Андрей, целую.

– Целую, – задумчивым эхом повторяю я вслед за умолкшей трубкой и спохватываюсь, надеясь, что мама не расслышала.

Не привык я говорить «Целую». Равно как «Извини», «Люблю» и прочую чушь в подобном роде.