Вода в бассейне сегодня холоднее обычного. Именно поэтому я стараюсь двигаться каждую секунду, хотя иной раз люблю расслабленно повисеть на бортике, болтая ногами или пританцовывая под разношёрстную музыку из плейлистов, созданных местными тренерами.

У троих работников бассейна, наблюдающих за находящимися в воде посетителями, музыкальные пристрастия склонялись к ритмичным громким композициям в стиле техно и дабстеп – что вполне оправдано в залах фитнес-клуба. Эти трое – молодые девчонки и парень.

Отбившийся от «стаи» четвёртый по возрасту опережает своих коллег на добрых три десятка лет. У него совсем другой вкус.

Сейчас именно он грозно взирает со своего тренерского кресла на беспокойную, вздымаемую руками и ногами пловцов водную гладь, отрывисто и непреклонно делая замечания поставленным басом. Вероятно, у него за плечами годы работы в детском учреждении. Профессия накладывает отпечаток на привычки, жесты, лицо и голос. Вокалистов, военных, театральных деятелей и, похоже, надсмотрщиков в бассейнах ни с кем не перепутаешь. Это объяснимо – в просторном помещении, которое по акустическим характеристикам отнюдь не соответствует залу оперного театра, где летают разом несколько оттенков водного плеска, неисчислимое количество разговоров, внезапных вскриков, тихих фырканий, натужных спортивных возгласов, нелепо дозываться присутствующих тихим блеющим тенорком. Прибавим ко всему перечисленному некоторое число нарушителей. Например, вон ту девицу, кстати сказать, сознательного возраста, упорно погружающую под воду пенопластовую доску и с восторгом наблюдающую, как та выскакивает обратно, едва перестаёшь её удерживать; или пару пацанов (младших школьников), довольно резво, играючи, пытающихся утопить друг друга. Остальные посетители хоть и ведут себя благопристойно, но все как один в резиновых шапочках, делающих своих хозяев откровенно глухими. Другая категория временно потерявших слух – это увлечённые гонкой за новыми рекордами спортсмены, забывающие, где они находятся и становящиеся опасными в своём водном полёте.

До всех – до девушки, пареньков-школьников, спортсменов и глухих тетерь в латексных нахлобучках – тренеру приходится докрикиваться, не жалея лужёной глотки.

– Не висим на дорожке! – несётся над голубой, обеззараженной солью поверхностью неуёмный басок.

У трёх других тренеров голоса тоже что надо. Громкие девичьи рулады, словно олимпийские чемпионки по плаванию, врываются в водную толщу и способны пробить не то что какие-то там резиновые шапочки – тьфу им до шапочек! – а, наверное, даже никелированную сталь или сплавы вроде молибдена – мало ли кого-то посетит шальная идея прийти в бассейн в головных уборах из этих материалов.

Я проплываю через струю тёплой воды, подаваемой из боковых отверстий в стенах чаши. Разворачиваюсь к потоку спиной и совершаю несколько приседаний на полусогнутых ногах, чтобы согреть спину.

Из колонок льётся Пётр Лещенко. Не Лев! Именно Пётр.

«Скажите, почему нас с Вами разлучили?»[3] – тихо, словно осознавая, что аудитория для задушевных романсов подобралась неблагодарная, выводит приятный баритон.

Это – музыка. И всё происходящее под неё в бассейне тоже невольно становится искусством. Дебелая девица и пацаны в детских плавках с машинками мелькают словно на чёрно-белой раскадровке кинохроники. И мускулистый парень, то массивными бросками вырывающий себя из пасти глубины, то снова исчезающий в беззубо разверстой пропасти, под это пение похож на героя репортажа советских новостей, транслируемых через огромное увеличительное стекло, разумеется, тоже без ярких красок.

Под тягучий ритм 30-х годов я представляю, что плыву в реке времени, неспешно уносящей меня в неведомое притягательное пространство, полное безмятежности и неги.

Увы, внезапными буйками на пути становятся резкие окрики инструктора:

– Соблюдаем направленность движения! Не прыгаем с бортиков! Вода – не место для игр!

И снова:

– «Ведь знаю я, что Вы меня любили, но Вы ушли. Скажите, почему?»

Я плыву с удовольствием и тайной благодарностью к этому усатому почитателю ретро. Сегодня мне не хочется, чтобы в воздухе полоскались рваные тряпки безмозглых музыкальных ритмов ХХI века, которые хороши для тренировок, но совсем не подходят для релаксации.

– Многие жалуются, что вода слишком холодная. – Инструктор опускается коленями на бортик рядом со мной и погружает ладонь в воду.

– Есть немного, – отвечаю я.

– Сейчас подрегулируем.

Я киваю и отталкиваюсь от стенки бассейна. Разговаривать не хочется даже на такие отстранённые темы. Ни с кем! Устал.

Плаваю ещё минут пятнадцать и выхожу из воды, отмечая, что теплее она после регулировки не стала.

Под горячими струями душа я быстро отогреваюсь. Вентиль с красной меткой вывернут до отказа, а второй – лишь немного, для того только, чтобы не ошпариться кипятком. Однако то ли кипятка в кранах нет, то ли я замёрз чрезмерно, но к концу помывки блестящий кругляш с синим центром я плотно завинчиваю.

Нет ничего лучше, чем оказаться обнажённым в общественной душевой. Я не шучу. Только в такой ситуации можно избежать соблазна прихватить с собой мобильный телефон или устройства, обеспечивающие доступ к сети. А значит, только при данном раскладе знакомые, приятели и приятельницы, друзья и друзья друзей, родня и прочие личности не смогут отвлечь меня назойливой вибрацией, взорвавшей мирно спящий телефон, или восстанием смайлов, заполонивших диалоговое окно. Бесполезно – телефон в раздевалке.

Сегодня пятница. Вибрации и смайлов не миновать.

Отчего-то так вышло, что верных постоянных друзей у меня нет, а вот людей, приглашающих выпить по рюмке, попариться вместе в бане, посидеть часок-другой на берегу с удочкой, – в избытке. Разговоры они ведут о политике за последние три-четыре недели, максимум за полгода, о фильмах, вышедших в прокат (давность та же), о сексе (эта тема безгранична и не сдавливается временными рамками, ибо любой секс есть подвиг, а любой сексуальный подвиг непременно надо обсудить). Так считают эти «назойливые со смайлами». Бывает, я свожу разговоры к чему-то возвышенному, но в компании при этом громко хохочут:

– До чего докатились! Деградируем, товарищи! О ли-те-ра-ту-ре разговариваем!

Общество сейчас будто бы делится на два типа энциклопедий, выпущенных за спонсорские деньги. Спереди на твёрдой однотонной обложке – снимки великих открытий, чудес света, фотографии учёных, даты, цитаты, отрывки биографий, сведённые в искусный коллаж, а сзади на блестящем глянце – пошлая реклама. Или наоборот – реклама преобладает, а знаменитые лица затираются между пробниками и ароматизированными страничками.

Отчего-то мне кажется, что мои приятели способны говорить и о литературе, и это им даже интереснее, чем сексуальные подвиги, но признаться в этом здесь, в толпе «назойливых со смайлами», боязно. А вдруг вышибут? Вдруг прогонят, отринут, предадут анафеме, подвергнут остракизму?

Парадокс: как сложно жить в мире, где люди друг другу не нужны, точно так же невозможно существовать в обществе, члены которого когтями и зубами цепляются друг за друга. Безразличие и привязанность – равноценно беспощадные по своей разрушающей силе чувства.

Растираюсь полотенцем перед огромным – во всю стену – зеркалом. Отмечаю недостатки фигуры, втягиваю живот, а потом безразлично отпускаю его, улыбаясь отражению и собственным мыслям. Ну и напридумывал!

Это от усталости. Отосплюсь хорошенько, и мрачные размышления разлетятся сами собой. И выпить захочется в неблагоразумной компании, и в баньке попариться, и шутка про «докатились» покажется смешной.

Но это потом. А сейчас – домой! Там – нехитрый ужин и баиньки! Включу первое кино, которое предложит онлайн-платформа во вкладке «Специально для вас». Досмотрю до конца – прекрасно, засну под фильм – тоже отличный вариант.

– Ты полотенце забыл! – раздаётся мне вслед из-за ряда металлических шкафчиков. Я выполняю жест, давно ставший привычным: тянусь к голове, чтобы снять наушники, – так я делаю всегда, если кто-то на работе обращается ко мне. Стоит задуматься поглубже, и прилипчивый жест выползает, как безусловный рефлекс. Хорошо хоть, я не начинаю искать компьютерную мышку, чтобы в панике остановить на время разговора режим приёма вызовов.

– Спасибо, – я киваю коренастому парню в жёлтых плавках, подхватываю своё полотенце и ухожу.

Поясню: я работаю в «Центре приёма звонков», сокращённо – ЦПЗ. Спасибо, не КПЗ. В столичных городах такие заведения давно зовутся «call-центрами», но в Иксгородске басурманский язык не в чести, а вот советская склонность к аббревиатурам сохранилась в полном объёме. Городок у нас маленький, весь помещается под простёртой дланью застывшего в хрестоматийной позе вождя, отлитого в бронзе, как будто на спор: «А хватит ли вам, господа, бронзы, чтобы Владимира Ильича увековечить не просто в полный рост, а в сорок полных ростов?» – «А вот, накося, хватит!»

Как-то так и появилось это грозное чудовище с лапищей, напоминающей вертолётную площадку. А под сенью такого «крыла прошлого» и аббревиатуры пригрелись, как самые верные его пережитки.

Слава Богу, хоть детей у нас Владленами не называют, хотя Нинель одну знаю. И ещё спасибо – цивилизация до Иксгородска всё-таки докатилась.

Не слушайте меня, это я так ёрничаю. Ленин в сорок ростов (ну, не в сорок, вру) всё же есть – в центре города стоит на огромном пьедестале, «крышует» местный рынок. И город не слишком маленький. Обычный. Не мегаполис, но и не посёлок.

Так вот, в ЦПЗ я работаю «порошочником». В смысле оформляю заказы магазинов на бытовую химию. Среди моих коллег есть «булочники», «фармацевты», «колбасники» или «мясники» (по-разному называют), «дети» (операторы по связи с сетью детских магазинов), ну и прочие. Кто-то на печатной продукции «сидит», кто-то на билетах в театр.

В общем, ЦПЗ – это большой говорливый посредник между косноязычным продавцом и ленивым покупателем.

Работаю я пять дней в неделю. По двенадцать часов с правом десятиминутного перерыва один раз в час. Их можно копить – до 30 минут, но не больше. Впрочем, даже трёх часов бесперебойного вещания в микрофон с лихвой хватает, чтобы высушить рот похлеще, чем в знойный полдень среди Сахары. Воду приносить в компьютерную зону запрещено категорически, поэтому мало кто хочет работать нон-стоп. Да и в туалет порой приспичивает!

Есть ещё одна причина, по которой перерыва ждёшь с нетерпением. Наушники! В тех, больших, которые, словно две слегка подостывшие пышки, обволакивают уши, очень жарко. А маленькие «капельки» за долгие часы работы могут даже натереть в слуховом проходе мозоли. В общем, снять их – хоть те, хоть другие – хочется смертельно.

Обычно процедура общения проста и стандартна: тщательно проработанный сценарий, предусматривающий большинство возможных вариантов развития беседы, «висит» на экране компьютера. Как только сотрудник ЦПЗ выходит в эфир, его начинают записывать – для обеспечения контроля качества обслуживания, а в некоторых случаях и для безопасности.

Я набираю номер фирмы, задаю вопросы по сценарию, собеседник совершает заказ, я отмечаю его в уже готовом списке – как видите, ни малейшей отсебятины; всё написано, изволь только правильно прочитать, – под конец разговора предлагаю две-три «новинки» (на самом деле это «старинки», которых ещё нет в ассортименте обслуживаемого магазина).

Вот и всё. Иногда провожу опросы на вечную тему: «Каким порошком вы стираете белые вещи?» и «Как вы относитесь к кипячению?» Это примерно раз в неделю. В остальное время – рутинная расстановка галочек в окошках сценарного списка. Скукотища. Но мне нравится.

Чтобы уйти на отдых, необходимо отключить режим «онлайн» и вернуть наушники в подставку. Та же процедура совершается, если вдруг ко мне с вопросом подходит администратор или кто-то из коллег.

Теперь вы понимаете, откуда взялась привычка тянуться к голове, услышав обращение в свой адрес?

Наверное, и моё нежелание общаться за пределами рабочего кресла тоже не кажется вам теперь таким отталкивающим.