Странные и непонятные фокусы выделывает с человеком чувство вины.
Светлана зачищала круг общения ради Дмитрия. Она считала это актом искупления вины перед отцом. Чувство вины не оставляло её с самых похорон, проникало в неё всё глубже с каждым прожитым днём, то утихая, то возникая с новой силой. Избавившись от вещей отца – насколько это было возможно, – она стала корить себя за опрометчивый поступок. Теперь ей казалось, что одну из комнат деревенского дома необходимо было переделать в музей, посвящённый Евгению. Но вещей уже не вернуть, первозданную обстановку – тоже: так успокаивала себя Света, но вина не отпускала.
«Не звонила, не приходила, не навещала в больнице, не искала возможностей помочь… А последними словами, сказанными друг другу, остались: ты мне больше не дочь, а ты мне больше не отец».
В пику чувству вины Света лелеяла в себе чувство ненависти к отцу. Звала его мысленно предателем, припоминала каждую сказанную фразу в выгодном негативном свете.
– Ты ведь будешь со мной всегда-всегда, правда, папочка?
И отец говорил:
– Да, всегда-всегда.
И обманул. Исчез, оставив её одну разбираться с домом, соседом, огородом и туалетом. Вот такой дефект всемогущества: мы сильны, пока за нашей спиной стоит ещё чья-то сила. И почему-то мы не приучены винить собственную слабость, но возлагаем большую ответственность на эту утраченную силу.
Когда в жизни Светы появился Дима – настоящий, а не телефонный, – в Светиной душе будто сошлось в одной точке несколько лучей. Мамочка хотела домик, значит, Света будет беречь его; папочка прислал взамен себя другого человека, который будет создавать для Светы привычные тепличные условия, значит, и она, Света, должна этого человека сберечь. Дмитрий Ефимов – это её, Светин, личный монастырь. Пока она с ним, она искупает вину. Она никуда его не отпустит, потому что неизвестно, что будет, если Дмитрий вдруг уйдёт к другой. Поэтому никаких «других» рядом быть не может. Они должны замкнуться друг на друге и жить вдвоём!
Света решительно позвонила Георгию:
– Больше никаких телефонных разговоров! Надеюсь, ты это понимаешь. И не подходи ко мне в деревне. Если случайно встретимся, проходи мимо, будто незнакомы.
– Ты остаёшься с… ним?
– Да.
– Но он пришёл, чтобы убить моего отца! – Георгию хотелось сказать именно это – от обиды, досады… Или он и впрямь считал Дмитрия убийцей, не успевшим завершить задуманное?
– Ты прекрасно знаешь, что Дима не убийца!
– Знаю… – Георгий тянул время, чтобы разговор продолжался, ему казалось, что ещё можно что-то вернуть, но с каждым Светиным словом в нём затухала не только надежда, но и сама любовь – многолетняя, глубокая и, казалось, неисчерпаемая. А вот, обмелела в секунду! К концу разговора Георгий и сам желал никогда больше не видеть Свету. Пусть живёт с убийцей! У Георгия не осталось сил любить и добиваться девушки, которая никогда не сумеет оценить всё, что он для неё сделает.
Света отдалила от себя и от Димы всех. Галя на общении не настаивала.
После сцены в деревне между сёстрами состоялся телефонный разговор, завершившийся Светиным выпадом:
– Ты говорила, что я ничего не умею и не могу. А вот появился в моей жизни любимый мужчина, ему я и готовлю, и стираю, и всё получается. Сама ты криворукая неумеха, поняла?
Друзья Дмитрия стали сторониться их дома. Он всё больше уделял внимание супруге и выглядел зомбированным. Если Света боролась с суеверным страхом, что будет, если Дима уйдёт, то сам Дима задавал себе вопрос: имеет ли он право оставить Свету, раз уж у него такая важная миссия – посланника от её отца? Он уверялся в этом всё сильнее. Они оба стали похожи на разъярённых тигров, охраняющих своё жилище даже от тех, кто не пытался в него проникнуть. Они защищали друг друга даже тогда, когда защита не требовалась. И стали казаться окружающим полоумными. Была ли между ними любовь? Если и была, то патологическая, нездоровая, построенная не на чистом и лёгком чувстве, а исключительно на чувстве вины, ответственности и страха.
Миша нередко говорил Гале:
– Знаешь, я их побаиваюсь. Я вот тебя тоже люблю, но совсем не так. Мне кажется, что любовь должна быть, как бы это сказать, фоновым чувством, а не основным. Нельзя её выпячивать, нельзя наделять абсолютными правами. Она должна жить, если хочешь, как домовой за печкой. Вроде и нет её, но постоянно где-то чувствуется её присутствие! А когда она сама печка – и жаром дышит, и пыхтит, и на глаза постоянно попадается – а как иначе, стоит же посреди избы! – тогда это мучительное чувство, надоедливое, тяжкое. А Свете будто хочется стоять в самом пекле, сгорать, мучиться… Наверное, всё-таки Дима этот нездоров, маньяк, не дай бог, Светка после встречи с ним другая какая-то стала, что-то он с ней выделывает.
– Светка сама не знает, какая она, – отвечала Галя, – даже самоё себя изучить ей лень, а потому и мечется, и мается, не знает, к какому берегу прибиться. День такая, день эдакая…
Те, кто раньше знал Диму как улыбчивого простодушного парня, теперь перешёптывались, посматривали косо и старались обходить стороной. Считали, что носит он в себе какие-то грязные секреты. Припоминали, что кем-то он приходится Оладьеву – то ли племянником, а то и вовсе внебрачным сыном, и кивали друг другу: мол, тогда понятно, яблочко от яблоньки. Никто и не помнил уже, что Ефимов Оладьевым не родня.
Свете никогда не приходило в голову, что она сама умудрилась воспитать в окружающих жгучую неприязнь к своему мужу. Она искренне изумлялась, когда слышала о нём недобрые речи. На людях Света расхваливала Диму на все лады, изображала жаркую любовь, он поначалу был вполне искренен в ответных прилюдных комплиментах в адрес супруги, но со временем превратился в заводную игрушку, которая при определённых словах начинала вытанцовывать заданные цикличные па, не останавливаясь, пока вращались механические колёсики. Эти шутовские раскланивания и расшаркивания друг перед другом, эти странные взаимоотношения пары, больше похожие на отношения дрессировщика с покорной собачкой, быстро прискучили зрителям, Свету и Диму стали считать лгунами и лицемерами.
Не всё было безоблачно в душе Светы. Сколько ни старалась она изображать счастье, самого счастья так и не испытывала. Она не хотела детей: с детьми нужно будет делиться Димой. А вдруг папочка этого не одобрит? Дима стал прикладываться к бутылке – ему бывало нелегко играть роль посланника от усопшего и никогда не виденного тестя. А Света подливала, потому что… Потому что это увеличивало шанс, что однажды Дима сядет пьяным за руль и разобьётся. И Света втайне хотела этого. Если не станет Димы, она будет свободна и сможет выбрать для себя другую жизнь. В такие минуты Света снова ненавидела отца, запершего её в присланном человеке, как в монастыре…
Люди всегда будут домысливать. Дорисовывать. Им всегда будут мерещиться черти в клубах чёрного дыма и пушистые барашки в белых облаках. А за туманом люди будут видеть звезду, даже если её там нет. Такова человеческая сущность. Потому что люди хотят значить для себя и окружающих больше. Хотят быть великими и всемогущими, хотят разглядеть звезду за туманом. Первыми! Но в том-то и есть главный дефект всемогущества, что истинное всемогущество недостижимо.
Как важно, в чьи руки попадут знания о чужих судьбах. Если бы великие классические произведения были написаны другими авторами, знали бы мы их такими, какие они сейчас? Если бы «Преступление и наказание» написал, например, Зощенко, а «Мастера и Маргариту» Толстой? А «Двенадцать стульев» – Достоевский? Вероятно, всё равно читатель смог бы найти что-то для себя интересное и важное. Взгляд на персонажей с другого ракурса вдруг неожиданно мог бы возвеличить совсем не тех, кого принято считать героем! И то, что прежде порицалось, могло бы стать предметом восхищения!
Ну что ж, пусть другой рассказчик выберет себе свой объект для наблюдения и расскажет историю, как посчитает нужным. Я же описал период с 2006-го по 2019 год, как сумел. В доказательство прилагаю аудиокассеты, видеозаписи, чеки, документы…
А напоследок ещё один дефект всемогущества: какой бы насыщенной и бурной ни была биография, всю её можно уместить в одну тетрадь, даже самую тонкую. Живи, твори, раздувайся от собственной важности или стиснись до размеров щёлки за шкафом – в сухом остатке будет лишь несколько страниц рукописных текстов, увы, довольно часто схожих между собой…