Ещё один дефект всемогущества: мы думаем, что можем до конца избавиться от навязчивых идей и желаний. Мы прячем их и прячемся от них сами. Иногда нам даже кажется, что мы достигаем определённых успехов в этом бегстве, что свора потаённых желаний потеряла наш след. Но стоит хоть немного убавить шаг, успокоить дыхание после долгого бега, принять душ, смыть пот, как она тут же настигает нас вновь. Гончие только и ждут, когда мы устроим привал, расслабимся, размякнем от вкусной еды и жаркого солнца, тут-то они и впиваются безжалостными зубами в беззащитную душу. Ни стряхнуть, ни отбросить в сторону, разве что – вырвать с мясом, тогда на этом месте образуется уродливый рубец, который уже никогда не удастся заменить какой-то здоровой мыслью или привычкой.

Напрасно Иван целый год уверял себя, что в нём вскрылись и зажили нарывы прежних лет, что в его душе всё гладко и спокойно, что он оставил идею о соседском участке, что всё забылось и улеглось. Напрасно старалась Марина, хотя, отдадим ей должное, она добилась определённых успехов, именно ей Иван обязан чувством пусть и временного, но успокоения. И всё, возможно, пошло бы по какому-нибудь иному сценарию. Подумаешь, выбросишь из прошлого какой-то десяток-другой лет – и живи припеваючи. А жизнь штука забавная. Похожа на дорожную сумку: набивай её поступками до отказа, она терпит, скрипит застёжками, трещит по швам, но выдерживает, оттого создаётся обманчивое впечатление, что возможности её безграничны и места в ней ещё предостаточно для сотни деяний, тысяч реакций, миллионов эмоций. Но нет, бросьте в неё ещё что-нибудь, скажем, пластинки от комаров (а прочитаем – ещё одну грубую реплику или даже пусть и улыбку), разве ж это тяжесть? Но старая сумка вдруг лопается, словно всё это время её начиняли не тряпьём, а взрывчаткой. Иные поступки и похуже взрывчатки! Вроде бы – мелочь, а наносит такой непоправимый ущерб…

Для Ивана Оладьева такой мелочью стало появление Димы Ефимова.

– Давай, сосед, дружить, общаться… Я тут у вас остаток лета провести надумал. – И потом, как змей-искуситель: – Отдадим, сосед, всё тебе отдадим…

На «ты» сразу перешёл. Под деревенского косил, рубаху-парня изображал, своего в доску! Иван повёлся. А вернее – завёлся. Без надобности ему этот штакетник и кровля. Всё хлам и рухлядь, ничего действительно ценного он Евгению никогда не отдавал! А вот с Димой дружить надо. Заберём своё, а потом ещё и процентики накапавшие – за моральный ущерб.

И не было Ивану дела, что Дима ему уж точно ничего не должен: ни с процентами, ни без. Что парень просто по доброте душевной решил вернуть соседу имущество.

– Так будет справедливо! – пояснил он для Ивана свою позицию. Никто не рассказывал Диме об особом понимании Иваном справедливости. Увы, именно это слово и запустило реакцию. Неудовлетворённое желание, назойливое стремление за годы стало действительно патологическим. Как едва утихшие угли, скрывающие под собой маленький язычок пламени, жила в Иване болезнь. Жила, ела, жгла его изнутри, как бы он её ни душил и ни тушил. Единственным успокоением стали бы документы на собственность. Заполучить этот чёртов участок и жить спокойно! Вот что будет действительно справедливо!

Он не скажет ничего Марине, он ничем не выдаст своего настроения. Своего… обострения. Этот гадкий мальчишка, Дима, вздумал водить его за нос? Они сговорились с этой сукой Светкой, издеваются, но ничего на самом деле отдавать не собираются!

– Прости, сосед, работы прорва! Снимем кровлю на выходных, потерпи…

А на выходных опять не получилось. Точно – издеваются! Но ничего! Ничего! Иван непременно заберёт своё!

День выдался душный. С утра Ивану было нехорошо, но и это он ото всех скроет. Сегодня важный день – день, когда он перестанет ждать и сделает наконец всё самостоятельно! Покажет этим соплякам своё всемогущество!

Иван нёс инструменты и стремянку, обливаясь по́том. Никогда ещё приставная лестница не была такой тяжёлой. Ноги его подкашивались, пот струился ручьями, в груди ныло и пекло, но он не собирался останавливаться. Он снимет чёртову кровлю сам! Раскурочит им весь дом! Тем более в доме пусто!

Перед глазами плясали мушки, плыла пелена. Словно в бреду Иван подтащил ставшую абсолютно неподъёмной стремянку к соседскому дому. С каждой преодолённой ступенькой боль становилась всё сильнее.

Он только и успел коснуться заветной кровли, когда услышал Маринин окрик с той стороны забора:

– Ванечка, Ваня, что ты делаешь? Опомнись!

Перед глазами потемнело. Лестница поехала в сторону, упала на землю.

– Ванечка, – раздался очередной Маринин окрик, которого Иван Оладьев уже не услышал.