Весна, как и многое в здешних краях, тоже была странной – стремительной и скоротечной. Ещё неделю назад казалось, что погода и не думает подчиняться календарю – начало мая, а температура даже в полдень была минусовая, – но за два-три дня снег вдруг осел, стал зернистым и принялся быстро таять.

Тепло было так, что прилепинцы сменили пуховики и зимние куртки сразу на ветровки. Было непривычно видеть легко, почти по-летнему, одетых людей, шагающих по улице со снежными отвалами по сторонам. Даже напористые южные ветры не могли сразу растопить наваливший за зиму снег.

Все, кому нужно было по делам в город, старались успеть это сделать. «Вахта» вот-вот могла перестать ходить – зимник основательно развезло. Да и переправляться через реку с каждым днём становилось все опасней. Река была ещё подо льдом, но поверх него уже растеклась талая вода.

Шляхтин тоже решил не тянуть. Пуртову он сказал, что на время бездорожья нужно запастись расходными материалами. Но не это было главным. Днём раньше позвонил Дарьин и между прочим заметил, что хорошо бы повидаться, есть разговор, лучше не по телефону. Олег удивился – что за тайны мадридского двора? – но решил, пока есть возможность, всё-таки побывать в редакции.

Во время своего прошлого приезда в Прилепино Дарьин намекал, что Олега могут взять в штат газеты. Правда, до серьёзного разговора дело так и не дошло. Шляхтин сам не знал, хочет ли работать в штате. Конечно, появится больше возможностей в том, что происходит вокруг, поддерживать достойное, человеческое, без этой скотской покорности. А с другой стороны, новое дело, как-то немного не по себе. Но в любом случае было приятно знать о такой возможности. Это щекотало самолюбие.

«Вахта» была полна. Поднявшись по лесенке в салон, крашенный снаружи в оранжевый цвет, Шляхтин заметил Эдика и Галину. Кивнул им, отметив, что отношения между братом и сестрой наладились. И удивился реакции. Эдик отвел глаза, а Галинино лицо стало каменным. Шляхтин хмыкнул: толком не проснулись, что ли?.. Всю дорогу до реки он посматривал на них, но Эдик сидел прямо и ни разу не повернул в его сторону голову.

– Тоже дела в городе? – спросил необязательное Олег, когда пассажиров высадили на берегу, а «вахта», чадя выхлопной трубой, тяжело развернулась, чтобы ехать обратно в село. Высокие колеса машины на добрую треть утопали в грязи.

Эдик что-то пробормотал, а Галина, которую Эдик поддерживал за локоть – она стоя переобувалась в резиновые сапоги, – на Шляхтина не взглянула. Олег, уже догадываясь, что происходит, сделал ещё одну попытку разговорить Коковихина:

– Вон как солнце шкварит… Как бы нам обратно вплавь добираться не пришлось.

Эдик хотел было что-то сказать, но, взглянув на сестру, промолчал. Шляхтин усмехнулся.

С усмешкой он посматривал на него и позже, когда переходили реку по залитому водой льду. Для Шляхтина это было новое дело, к тому же опасное – прилепинцы говорили, можно угодить в промоину, – но он среди бредущих по воде односельчан всё равно отыскивал взглядом Эдика с сестрой и усмехался. С таким же презрительным сожалением он смотрел на бывшего сослуживца и в салоне автобуса, который дожидался прилепинцев на противоположном берегу, чтобы отвезти в город.

Слабак!

Олег был почти уверен, что Эдик с Галиной едут в райотдел милиции забирать заявление на Витьку Сухих. Иначе почему бы им так себя вести?..

В редакции выяснилось, что дело обстоит хуже. Дарьин, торопливо пожав руку и поглядывая на часы, сообщил, что пришло письмо за подписью Эдуарда и Оксаны Коковихиных. Они пишут, что факты, изложенные в заметке о якобы насилии над ними, не соответствуют действительности. Никто в деревне их не бил и никто из ружья не стрелял. Все это вранье. Газета должна напечатать опровержение.

Олег, выслушав Дарьина, несколько секунд молчал.

– В ФАПе должна быть запись, что Коковихин к ним обращался.

Дело принимало оборот, который и в дурном сне не мог привидеться. Оксана – ладно, слабая женщина, но Эдик-то мужик, вместе служили, почти брат. И так поступить!..

– Да верю я тебе, верю! – махнул рукой Дарьин. – Но ситуацию ты знать должен.

Олег покрутил головой:

– Ну, Сухие… Ещё опровержение им подавай.

– Никакого опровержения мы печатать не будем. Я с главным на этот счёт переговорил. – Дарьин всё понимал с полуслова. Он ещё раз взглянул на часы.

Однако Олег уходить не торопился.

– Здесь у вас есть организация, которая занимается установкой светильников. Не знаешь, как связаться с ними?

– Таких контор сейчас, как грибов после дождя. Зачем тебе? – удивился Дарьин.

– Поговорить с одним человеком надо.

– Эта контора в вашей деревне светильники устанавливала?

– Да.

– Подожди. – Дарьин быстро набрал какой-то номер (как Шляхтин вскоре понял, одной из служб районной администрации), представился и свойским голосом поинтересовался, кто монтировал в Прилепино светильники. Ему ответили. Дарьин, назвав женщину Анечкой, поблагодарил и протянул Олегу бумажку с адресом. – «Лумина» какая-то, товарищество с ограниченной ответственностью… Светильники ещё работают? А то у этих товариществ ну очень ограниченная ответственность. Ростки прекрасного капиталистического будущего, мать их за ногу!..

Шляхтину показалось странным, что защитник Верховного Совета так дружески ведёт себя с представителями власти. Дарьин, видимо, это почувствовал:

– Политика – искусство возможного. Теперь время собирать камни, а не бросать.

Олег отвёл глаза.

– Ладно, старик, извини, – опять заторопился Дарьин. Он в последнее время только и делал что торопился. – Мне материал надо срочно в номер гнать.

Разговора о работе в штате редакции, похоже, не предвиделось.

В «Лумине» Шляхтина тоже поджидала неудача. Лейтенанта Толика на месте не оказалось – командировка в дальнее село, вернётся через два дня. Олег взял номер телефона общежития, в котором Толик жил. Хотя бы таким образом можно будет связаться.

Ярое весеннее солнце делало своё дело. Ещё на подъезде к реке стало понятно, что перебраться на тот берег будет трудно, – воды поверх льда стало значительно больше. Похоже, она даже понемногу двигалась. Смущало и то, что «вахты» на той стороне не было видно. Наверно, не смогла пройти по окончательно раскисшему зимнику.

Прилепинцы направились выламывать в прибрежном тальнике шесты – переходить на тот берег нужно было всё равно. А там по остаткам зимника можно добраться до деревни пешком. К ночи будут на месте.

– Ну ты и говно, – сказал Олег Эдику. Они оказались рядом в зарослях тальника. В автобусе Шляхтин старался не замечать ни бывшего сослуживца, ни его сестру. А теперь не выдержал.

Эдик промолчал.

Прощупывая перед собой лед длинными палками, люди осторожно двигались по воде. Она заливала резиновые сапоги, и ноги вскоре окоченели. Важно было не попасть в промоину, а то, как слышал Олег, утащит течением под лёд. По-настоящему опасности он не чувствовал – досада на Эдика, Оксану, расчетливую Галину, которая ради спокойствия и выгоды забыла о неродившемся племяннике и унизительном ранении брата, заглушала теперь всё.

Олег не осторожничал и на берег выбрался первым. Вылив из сапог воду, ступил на расползшуюся дорогу. Нужно было идти, двигаться – и чем тяжелее это будет даваться, тем проще отвлечь себя от неприятных мыслей. Да и согреться тоже. Сапоги скользили по оттаявшей глине, вязли, каждый шаг давался с трудом. Через полчаса Шляхтин уже был мокрый от пота.

Понемногу мысли перешли на другое. Плохо, что не удалось встретиться с лейтенантом Толиком. Интересно, когда тот собирается обратно? Народ в Абхазии, похоже, настоящий, умеет постоять за себя. У него, Шляхтина, тоже неплохая военная специальность…

До Прилепино оставалось ещё несколько километров, когда он заметил впереди «вахту». Видимо, выехавшая из села машина смогла добраться только до этого места. Раскрасневшийся, с вязаным «петушком» в опущенной вниз руке и полным рюкзаком за плечами, Шляхтин минут через пятнадцать уже подходил к «вахте». С приглушённым усталостью удивлением увидел на месте водителя Виталия Николаевича.

– От вас прямо-таки пар валит!.. – Глава администрации открыл дверь кабины. Лицо у него было благодушное. – Где остальные, далеко?.. Эх, молодость! Когда-то и я был здоровый, как лось. Пешком в город и обратно ходил. А чего, в четыре утра встанешь, к обеду в городе! Дела сделал – и обратно. Меньше чем за сутки оборачивался!..

Виталий Николаевич опустился с высокой подножки на островок сухой, перезимовавшей под снегом травы. Протянул Шляхтину руку. «Специально поехал сам, чтобы перехватить Эдика с Галиной? – подумал Олег. – Так не терпится?..» Руки он главе администрации не подал – на мгновение раньше ступил в сторону, к луже, принялся отмывать от грязи сапоги. Виталий Николаевич сделал вид, что не заметил этого.

– Какой всё-таки у нас народ рисковый, а? Воды на реке полно, лёд вот-вот тронется, а они – вперёд, на другой берег! Хороший народ, настоящий, крепкий. Какие-нибудь американцы или французы скисли бы, а нашим только закалка!

– Это точно, – сказал Олег, не отрываясь от своего занятия. – Те на весенний лёд не полезли бы. Их бы как-нибудь иначе через реку доставили, позаботилась бы власть.

Глава администрации сразу не ответил, выдержал паузу.

– Ты несчастный человек, Олег, – неожиданно сказал он, переходя на задушевное «ты». – Ей-богу, несчастный!

Шляхтин с интересом поднял голову. Что-то новенькое.

– В смысле?

– Ничего не добьешься, только хуже себе сделаешь. И других зря баламутишь.

– Это почему же?

– А вот смотри. Живут, скажем, люди, каждый на своём месте. Не потому, что человек сам себе такое место выбрал, а потому, что от природы положено, гены такие. Ну, такой он, и всё тут!.. Ты не охотник, но понять должен. Например, куница. Белка её боится, а куница боится соболя – жрёт он её. Это же смешно, если белка начнет указывать соболю – от неё только шерсть полетит, согласен?.. Белка это знает. Птенцов там, грибы, орех ест, а соболя боится как чёрта, куницу тоже. Такой закон в жизни, что у животных, что у людей. Или, допустим, рыба. Я при советской власти много лет заведовал рыбоучастком – считай, профессор. Щука одно, чебак – совершенно другое…

– И только сумасшедший чебак бросается на щуку, – сказал Шляхтин.

Виталий Николаевич не смутился.

– Понимаю, соглашаться с этим многим не хочется. Особенно по молодости. Но это сначала, потом всё становится на свои места. А смотришь, жизнь себе уже подпортили, поздно спохватились! И что ещё плохо, думают, от власти всё зависит. Клянусь тебе, ничего! Ну, почти. Когда всякие там революции и перестройки проходят, всё к прежнему возвращается. Щука будет щукой, чебак чебаком. Скажи, при Брежневе кто управлял – чебаки, белки?.. Сейчас им ещё хуже будет. Тогда хоть светлое будущее обещали…

– Это вы к тому, что Коковихиным надо знать своё место? – перебил Олег.

– Зачем так говоришь? Я теоретически. Только глупые люди не понимают что к чему в жизни. Слава богу, село у нас спокойное, народ сам знает, кто они, белка или соболь. Зачем баламутить зря? Только проблемы создашь. Они же сами потом тебя и обвинят во всём.

Шляхтин усмехнулся. Ну, иуда!..

– Осталось сказать, чтобы я из Прилепино сматывал удочки.

– Вот этого не надо, ничего такого я не говорил!.. – Глава администрации, отгораживаясь от Олеговых слов, решительно выставил перед собой ладони. – Нет, ты сам посуди, идёт нормальная жизнь. Люди ругаются, мирятся, мало ли чего бывает. Нет порядка крепче того, когда каждый знает, кто он и своё место. Баламуты у нас не приживаются. Им сам народ даёт отпор. Немного разберётся – и даёт.

– Особенно, если его подтолкнуть в нужном направлении.

– Опять ты за своё. Да пойми, мне выгодно, чтобы в селе был корреспондент! Вон как ты написал про бабушку Болдыреву – у меня слёзы на глазах, когда читал. Весь район теперь знает, какой человек в Прилепино живёт, дочь незаконно репрессированного советской властью человека! А ты – «угрожаете»… А если даже и поддел кого, так что, все у нас ангелы? Я как глава тоже с такими делами борюсь. Некоторые, правда, видеть этого не желают, так я особо на благодарность не рассчитываю – дурное это дело, ждать от людей благодарности…

В село «вахта» прибыла довольно рано, высокое майское солнце ещё не успело сесть.

Галина и Эдик остаток дороги провели комфортно, в кабине – Виталий Николаевич сам пригласил их туда подняться.