Всё входит в память остро, резко – навсегда. Гулкие пустые пролёты, запах кошачьей мочи, жёлтая плитка лестничных площадок. Во всём отчуждение и опасность. Мужик сзади, его загнанное дыхание, прерывистые слова: «Куда?.. На пожарную лестницу надо!.. Ты что, тупой?..» Шляхтин оглядывается, на мгновение выхватывает истово выкатившиеся глаза, задыхающийся рот, злобно цедит сквозь зубы: «Пшёл ты!..»

Ему кажется, в том, что Родимцев лежит внизу на асфальте и жёлтая крона тополя отражается в его мёртвых глазах, виноват не только снайпер. Этот придурок тоже. Он задавит сейчас любого, кто будет мешать. «Отвали, козёл!..» Но мужик упрямо поднимается следом по лестнице, перешёл на шаг, бежать уже не может. «Напорешься, его охраняют!..» Шляхин сам понимает, снайпера должны прикрывать и останавливается. Старается выровнять дыхание, осматривается. Опять остро чувствует неприязнь всего вокруг – чужих лестничных площадок, пустоты пролётов, дерматиновых дверей квартир.

Одна открывается, женщина в халате и шлепанцах с мусорным ведром. Испуганно останавливается, будто натыкается на что-то. Шляхтин смотрит на неё – женщина из другой жизни, где нет омоновцев, злобы, стрельбы. «Снайпер у вас?» Окна квартиры должны выходить на улицу, и этаж подходящий, с хорошим обзором. Он отталкивает женщину, пробегает узкую прихожую, от телевизора непонимающе повернул голову мужчина в спортивном костюме, подросток стоит сбоку от зашторенного окна, осторожно выглядывает на улицу. Во второй комнате бабка на диване, в нос бьёт запах старости, лекарств, несвежей постели. Окно тоже закрыто, цветы на подоконнике. Шляхтин выскакивает на лестничную площадку прежде, чем обитатели квартиры успевают что-то сказать.

На чердаке?.. Хорошо бы проверить все квартиры с этой стороны. Он надавливает на звонок этажом выше. Не открывают. То же через два марша. И ещё выше. Шляхтин осторожно ступает по жёлтой плитке лестничной площадки, пахнет свежей краской от мусоропровода, последний перед чердаком марш. Он поднимает голову, перестает дышать – замок на крышке сбит, под ногами валяются его искорёженные части. Олег медленно берётся за армированный прут, поднимается по сварной лестнице к чердаку, касается ладонью крышки. Для тех, кто наверху, он уязвим – хуже не бывает. Если в голову, не успеет ничего почувствовать, всё произойдёт мгновенно, как с Родимцевым.

Он задерживает дыхание, поднимает крышку…

Не стреляют.

Шляхтин резко отбрасывает крышку, стремительно выносит тело на чердак, сразу пригибается. Неровная поверхность под ногами, протухший воздух, запах пыли и железа. Груда старых батарей справа, тёмные стропила. Но ещё раньше Шляхтин видит пристроившегося у лаза на крышу солдата.

Свет из распахнутых створок падает на его лицо, на тёмную трубку оптического прицела. То, что снайпера ставили одного, привычный армейский бардак мстительно радует, и Шляхтин несётся к солдату, от злобы забывая всё, что умеет. Прыгает на него, сбивает на пол, трясёт, тычет кулаком куда попало. «Скотина! Ублюдок! Урод!..» Он колотит снайпера спиной о пол, тот не сопротивляется, лишь мотается его коротко стриженая голова. «Убил человека! Урод! Убью!..»

«Мы его судить будем». Это мужик, он поднялся на чердак тоже. Тон спокойно деловитый, для Шляхтина дикий. «Ты погоди, остынь. Видишь, пацан». – «Этот пацан Генку застрелил! – вызверяется на мужика Шляхтин и бьёт снайпера по лицу. – Ублюдок!..» – И ещё раз бьет. Но он уже немного отошёл, поднимается с пола, с силой дёргает за ворот солдата и ставит на ноги. «Стоять, говно!» Солдат перепуган, кровь течёт по губам. Водянистые глаза, бесцветные ресницы, желтоватые редкие зубы. Но не затурканный «дух», скорее всего, «черпак» – что-то в его виде заставляет Шляхтина так думать.

«Таскаться, конечно, с ним… – Мужик озабоченно скребёт затылок. Тут же добавляет: – Зато по справедливости будет. Макашову верить можно. В Белом доме все мужики справедливые. И Руцкой с Хасбулатовым…» Шляхин не понимает: «Ты что, с собой его хочешь взять?!» – «А чего? Нормально, по закону». Шляхтин притягивает мужика к себе, яростно дышит в лицо: «Он человека убил, Родимцева! Меня убить хотел! Тебя!..» – «Дак солдат, приказали». – «Своего, русского!..» – «Присягу давал. И ты давал, и я». – «Голова для чего? Пилотку носить?! Чем думал?» – Шляхтин отталкивает мужика, быстро поднимает валяющуюся у лаза на крышу винтовку. «Зассал? Крови боишься? – презрительно бросает он мужику. Кивает в сторону то затихающей, то вновь разгорающейся стрельбы у Верховного Совета. – Алкаш беспалый не боится. Раком всех вас ставит и ставить будет!.. – И командует бледному от страха снайперу: – Руку на пол! Руку!.. Которой стрелял! Ну!..» Тот послушно опускается на четвереньки, кладет на грязный пол ладони, правую впереди. «Это ты зря», – говорит мужик. Шляхтин коротко и сильно бьёт по руке прикладом. Снайпер кричит, прижимает кисть к животу, нянчит её, будто ребёнка, раскачиваясь вперёд-назад. Шляхтин отшвыривает винтовку и идёт к лазу на чердак.

Этого комиссуют, а Родимцев… Надо было застрелить. Правильно было бы. Но назад он всё же не возвращается.