И вот пустынные, несколько дней не метёные проходные дворы. Ярусы одинаковых окон, редкие машины на приколе. Порой пробивается больное октябрьское солнце, окна вспыхивают, крыши легковушек начинают лосниться. И всё мирно, буднично, скучно, если бы не стук крупнокалиберного пулемёта. Тяжёлый прерывистый звук то на несколько секунд затихает, то возникает опять.

Родимцев матерится сквозь зубы. Мужик с испитым лицом горячечно бормочет: «Есть проход, гад буду… Ночью там был, держатся наши… Макашов, тот вообще!..» Он оборачивается, глаза у него хмельные, но мужик не пьян, Олег видит. «Так где твой проход? – выдавливает он сквозь зубы и чувствует, что со стороны выглядит таким же, как этот полоумный мужик. – Быстрей!..» – «Тихо ты, – мужик выглядывает из подъезда, стремительно отшатывается назад. – Уже здесь, суки!..» Он смотрит на Родимцева и Олега, будто ждёт от них подсказки, как быть. Похоже, на улице пост ОМОНа или солдаты. Стук крупнокалиберного пулемёта за домами вдруг перекрывает гулкий тяжкий звук. Потом ещё раз и ещё. Эхо прыгает между домами. «Танки, твою мать! – говорит Родимцев, и его лицо наливается кровью. – Семьдесят вторые бьют!..» Он знает, служил в танковой части.

По-мальчишечьи шкодливо оглянувшись по сторонам, мужик втягивает голову в плечи и кричит: «За мной!..» Он выскакивает из подъезда, куда-то косолапо бежит, сильно размахивая руками. Думать некогда, Олег за ним, канализационный люк, мужик железкой подхватывает край, тяжело отваливает, прыгает вниз. Метрах в семидесяти пятнистые камуфляжи, оттуда несётся «Стоять!» и одновременно очередь – это Шляхтин отмечает краем сознания. Страха нет. Нет и удивления, что свои, русские, стреляют в него, русского. «Стрелки х…ровы!» – с радостной издевкой бормочет он, поняв, что пули прошли мимо. Ржавый металл скоб, канализационная вонь, на голову сваливается Родимцев.

В колодце ничего не видно. Глухой, сдавленный голос мужика доносится откуда-то сбоку: «Сюда давай! Гранатой могут!..» Ударившись головой, натыкаясь на влажные стены, Олег бросается на звук. Мужик прав, надо уходить как можно дальше от люка. Сзади громко дышит Родимцев. «Не зацепило?» – «Все нормально». Они уже бредут по щиколотки в вонючей жиже, впереди шлепает мужик. «Фонарик есть? Включи». – «Одурел? – отзывается тот. – Заметят!». Но те, в камуфляже, спускаться в колодец не спешат. Для острастки дают сверху несколько гулких очередей. «Боятся, сволочи, – удовлетворенно произносит Родимцев. – Эх, пистолет хотя бы!.. Долго идти?»

Мужик ничего не отвечает, другое не дает ему покоя: «Ещё утром запросто прошёл, никакого поста не было, – вновь по-мальчишески изумляется он. – Серьёзно взялись». – «Серьёзней не бывает. Из танков». – «Тише вы!..» – прикрикивает Родимцев. Этот начальственный окрик заставляет Олега стремительно обернуться: «Заткнись! Врежу!..» Ничего не видно, но он ясно представляет крупное, одутловатое лицо Родимцева, чем-то напоминающее ельцинское, тонкие безжалостные губы – и злоба захлёстывает его. Здесь нервы последних дней, два часа полусна на ступеньках подъезда, неприязнь к всегдашней безаппеляционности Родимцева – и ненависть к «всенародно избранному».

Вот тебе и мировой мужик! Дураку было ясно, ездил в Штаты на смотрины и нажрался на радостях, когда получил карт-бланш. Едва держался на ногах перед камерами. «Непра-а-вда, это всё итальянская жёлтая пресса, макаронники позорные…» Как бы не так! С самого начала было видно, что за птица. Обкомовский выкормыш. Нашли, придурки, демократа. Вот он вам и показывает свою любовь к демократии!.. У Олега ненависть к таким безотчетная, на генном уровне. Внешность, манера говорить, бьющее в глаза жлобство. Ну а то, что сейчас делает, – производное. Такие перед кровью не останавливаются.

Он наталкивается на спину. «Тихо!» – шепчет мужик. На минуту все трое замирают. Впереди слышны неясные звуки, то ли шаги, то ли вполголоса бубнящие голоса. Какое-то время они прислушиваются, боясь переступить в смрадной жиже, ноги давно мокрые. «Ладно, пошли!» – опять командует Родимцев. Он пропустил мимо ушей угрозу Шляхтина. Его голос дрожит от нетерпения, Родимцев там, на поверхности, среди стреляющих. Мужик молчит, потом шепчет: «Чего-то затевают. Надо подниматься на волю».

Опять двигаются в темноте, похоже, в боковое ответвление. Но вонь та же и стены такие же скользкие. «Долго ещё? – нервничает Родимцев. – Ты куда нас завёл?!» Спустя минут пять не выдерживает и Олег: «Заблудился, что ли? Чего молчишь?» – «Всё путём», – неуверенно отвечает мужик и включает фонарик. Батарейки сели, жидкого света едва хватает, чтобы рассмотреть красную кирпичную кладку по бокам. Что впереди – не разобрать. «Я тебя сейчас утоплю в дерьме!» – грозится Родимцев. Мужик молчит. Наконец облегченно: «Ну вот, правильно всё! Коллектор, я говорил… Не мой участок, чего хотите. Если б мой – другой вопрос!..»

Последние слова доносятся приглушенно, сверху, мужик поднимается по шахте, приподнимает крышку люка. Появляется яркая щель, свет бьёт по отвыкшим глазам. Становятся видны вделанные в цементную стену скобы, ожидающе поднятое вверх напряжённое лицо Родимцева. «Что там?» – «Нормально, – мужик сдвигает в сторону крышку, выбирается на поверхность. – Давай!..» Выбираются и они, быстро смотрят по сторонам. Просторно и чисто, вкусный воздух. Улица с жёлтыми тополями, дома тридцатых годов для передовиков труда, почти никого прохожих. Ни солдат, ни омоновцев тоже не видно. И стрельба не так слышна, как раньше.

«Не понял. – Родимцев распрямляется и требовательно смотрит на мужика. – Где мы?» Тот умелым движением задвигает крышкой люк, оглядывается. «Сейчас через чердак. Видишь, пожарная лестница… Бл…дь!» Пригнувшись, мужик вдруг бросается в сторону. Всё так же косолапя и нелепо размахивая руками, бежит к ближнему дереву, прячется за ствол. «Беги! – кричит он Шляхтину. – Не стой!..» Ничего не понимая, Шляхтин смотрит на завалившегося на асфальт Родимцева, на его неудобно подвёрнутую ногу, на спокойное лицо. Оступился? С чего вдруг?.. «Беги! – надрывается мужик. – Снайпера посадили!..» Шляхтин подчиняется этому сумасшедшему крику, тоже бросается к дереву, прижимается грудью к стволу. Потрескавшаяся грубая кора давит через куртку, от дерева пахнет парком, качелями, лотком мороженщицы, женскими духами. Родимцев возле люка не шевелится. Расстояние невелико, и Олег видит его по-прежнему спокойное лицо, открытые глаза и появившуюся из-под головы тёмную струйку.

Так это и происходит – просто, неожиданно?..

Олег не может согласиться. Он выскакивает из-за дерева, бросается к Родимцеву, подхватывает безвольное тело под мышки, тянет к дереву – может, не убит, может, болевой шок. «Назад! – кричит мужик. – Застрелит!..» Он прав. Первая пуля входит рядом, отколов кусок асфальта. Вторая – в тело Родимцева. То ли снайпер плохой, то ли спешит, не ожидал такого безрассудства. «Ты мне ответишь! – шепчет Шляхтин, укрывшись за деревом и глядя туда, откуда стреляли. – Я тебя достану, скотина!..»

В двух шагах лежит Родимцев, в его мертвых глазах отражается жёлтая крона тополя.