В субботу к Шляхтину заглянул Эдик. Дела у него явно шли на поправку. Теперь Эдик на палочку почти не опирался.

– Ну, как поживаешь? – Он медленно, всё ещё осторожно присел на стул и огляделся. – Тесновато у тебя.

Олег отложил «Советскую Россию», поднялся с койки.

– Конечно, не твои хоромы.

– Скажешь, хоромы… Не можем дождаться, когда ремонт начнётся.

– Материалы все завезли?

– Вроде.

– Ну вот, будут хоромы! А мне, холостяку, и этого хватает.

Шляхтин с удовольствием смотрел на друга. Конечно, Эдька уже не тот наивный салажонок с открытым лицом – заматерел, настоящий мужик. Но Шляхтин до сих пор испытывал к нему чувство, которое было в армии. Младший брат, его нужно опекать. Сколько Олег себя помнит, он всё время жалел, что своего, настоящего брата у него нет. Из-за всей этой круговерти с мужьями мать на второго ребёнка так и не решилась.

– Что пишут? – Эдик мотнул подбородком на «Советскую Россию».

– А что могут писать? Ельцин с компанией употребляет народ во все дыры!

Эдик засмеялся, но по лицу было видно, что думает о другом. Однако заговорить об этом не решается.

– Проблемы?

Эдик опустил голову, поковырял палкой доски пола.

– Да какие проблемы… Генку хочу проведать. – И быстро посмотрел на Шляхтина. – Пойдёшь со мной?

В четверг в селе произошло чэпэ. Геннадий вскрыл себе вены. После того как его перевели на ассенизаторскую машину, он несколько дней пил, бегал в трусах по Прилепино, на разные голоса разговаривал сам с собой. Вроде как объяснял гражданину начальнику, что его вины никакой нет, он распорядок не нарушал, всё делал как положено. И тут же грубым голосом матерился, грозил карцером… Классическая «белка». Галина пробовала запирать Геннадия на ключ, но он выставлял окно и опять носился полуголым по заснеженным улицам. Пока в конце концов не вскрыл себе вены.

– Галина на меня наезжает. Говорит, я во всём виноват. – Эдик опять принялся ковырять палкой пол.

Шляхтин удивился:

– В чём виноват? Что Геннадия с «вахты» сняли?

– Ну. Говорит, если бы я заявление не написал, его бы не тронули.

Шляхтин потер подбородок, хмыкнул:

– Быстро твоя сестрица переиграла. Забыла, что в тебя стреляли и про выкидыш у Оксаны.

Эдик неловко улыбнулся, пожал плечами. Шляхтин внимательно посмотрел на друга:

– А ты сам как считаешь?

– Я правильно сделал.

– Пошли, – сказал Олег и стал одеваться.

При фельдшерско-акушерском пункте имелось что-то вроде больничной палаты. В неё и поместили Геннадия. Он лежал на койке бледный, отрешённый, запястья обеих рук были перебинтованы.

– Здорово, – сказал Эдик, когда вместе со Шляхтиным они ступили в палату.

Порядки здесь были простые, Эдик и Шляхтин прошли, никого не спрашивая. Разве что поздоровались с моложавой медсестрой, которая сидела за белым столом при входе в ФАП.

Геннадий на приветствие не ответил, наоборот – закрыл глаза. Бледной у него была даже лысина. Ему было то ли стыдно, то ли его основательно накачали транквилизаторами – как-никак попытка суицида.

– Шиндер где?

– Обедать ушёл, – отозвалась медсестра у входа. – А что?

– Генке переливание делали?

Медсестра появилась в дверях. Приталенный белый халат подчёркивал грудь, плотно облегал бедра.

– Конечно. Столько крови потерять. Организму помочь надо… – Она оглянулась на стукнувшую дверь. – О, Галя пришла! Ты кормить?.. Проходи. Вот только не знаю, станет ли.

Эдик, стукнув палкой, беспокойно переступил с ноги на ногу. Шляхтин понял, что встречи с сестрой он побаивался, потому-то и позвал его с собой. Серьёзно, видимо, поговорили…

Галина хмуро посмотрела на них и не поздоровалась.

– Почему посторонние в палате? – сказала она в пространство и поджала губы. – Где Шиндер? Почему разрешает?.. Сами довели, сейчас навещать ходят, хорошие какие!

Шляхтин взглянул на Эдика, тот опустил глаза.

– Чем же это мы довели? – поинтересовался он. Отличие нынешней Галины от той, какой она была, когда Эдика ранили, было разительное.

– Сами знаете! – отрезала женщина. Она грохнула на тумбочку целлофановый пакет с выглядывающим из него термосом. – Столько лет работал, никаких претензий – и вдруг такое унижение. На говновозку!.. Всё эта дура Оксана!

– А она чем виновата?

– Не надо было выступать в магазине. Я Эдьке говорила, не женись на ней, слишком любит себя, локти кусать будешь. Не захотел сестру слушать!.. Сначала Эдьку, теперь мужика моего…

– Она свое достоинство защищала. В этом её вина?

– Знать должна, с кем можно связываться, с кем нет! Не маленькая.

Олег прищурился.

– Одни, значит, не имеют права тебя за волосы таскать, другие – пожалуйста. Так, что ли?

– Вы мне голову не морочьте. Вы приехали и уехали, много вас таких было, а нам здесь жить!.. – Похоже было, ещё немного – и Галина сорвётся на крик. – Мужика моего довели, ему на зоне досталось, вы его ещё тут, правдолюбцы хреновы!..

Геннадий на койке, не открывая глаза, вдруг внятно произнес:

– Кончай базар. Достали.

Эдик словно ждал этих слов. Он потянул Шляхтина за рукав:

– Пошли.

На крыльце ФАПа они столкнулись с Шиндером. Смуглый черноглазый фельдшер в нерешительности остановился, не зная, подавать руку или нет.

– На перевязку приходил? – наконец спросил он.

– Так я вчера был, – отозвался Эдик, первым здороваясь. Вид у него в этот момент был снисходительный. – Рано вроде ещё.

– Кашу маслом не испортишь. В понедельник обязательно приходи. В баню сегодня не надо.

– У Геннадия как?

– Нормально, насколько может быть в его положении.

– В город не надо?

– Думаю, нет. Отлежится у нас.

Когда отошли метров на пятьдесят от фельдшерско-акушерского пункта, Шляхтин спросил:

– Он что, действительно голубой?.. Что-то не верится. Вон у него какая тёлка в медсёстрах ходит.

Эдик ухмыльнулся:

– Так она наоборот – конкурент ему. Мужики говорят, во время отсидки зэки опустили. Еврей, им интересно… Я слышал, документы на Израиль втихаря оформляет.

– В Израиль?.. – Шляхтин оглянулся, но фельдшера на крыльце ФАПа уже не было. – Шиндер осторожный, а там чуть не каждый день теракты.

– Зато никто не будет знать, что опущенный.

– Презирают?

– А то ты не заметил. Теперь у него такая масть. Не имеет права отказать, если найдутся любители. У зэков с этим строго.

Несколько шагов прошли молча. Шляхтин переваривал информацию.

– Что он такое сделал, что на зону попал? Врачебная ошибка?

– Понятия не имею. Шиндер не наш, приезжий… – Эдик вдруг остановился. – Знаешь, мне как-то неудобно перед Кучерявым. Будто я в самом деле виноват.

Шляхтин понял не сразу.

– Перед кем неудобно?

– Ну, перед Генкой. Что, если Галина правду говорит, через него сводят счёты за заявление?.. Виталий Николаевич – мужик тёртый, своими руками делать ничего не станет и Витьке не разрешит. Через Пуртова и Кучерявого. Намёк – мол, и с тобой можем так разобраться…

Эдик отступил к краю дороги, опёрся на палочку. Подождал, пока проедет «Буран» с бочкой на полозьях. Вода плескала через неплотно сидящую крышку, жидким блеском отсвечивала на металлических боках бочки.

– Галина хочет, чтобы я заявление из милиции забрал. Говорит, пока не поздно.

Шляхтин тоже остановился, рассеянно посмотрел вслед сильно чадящему «Бурану». Снег из-под гусянок густо пятнал бочку с водой.

– И чем они только свои «Бураны» заправляют! Нефтью, что ли, – гари на всё Прилепино!.. – с досадой сказал он. Затем повернул лицо к другу. – Смотри, Эдька, дело твое! Можешь забрать. Но будь готов, что Оксану и дальше будут бить, а в тебя стрелять!

Эдик помолчал.

– Перед Кучерявым как-то… – И дернул шеей, будто ему жал ворот.