Быстрым шагом в конец платформы, чьи-то лица, запах креозота от шпал, дощатое сооружение с буквами «М» и «Ж», неприкаянные берёзки с полуоблетевшей листвой, вонь хлорки, жухлая трава пригорков вдоль сбегающихся за станцией путей, размытая дождями тропа – и быстро вправо, в пролом в заборе с неровными ржавыми зубами выступающей арматуры!..

Всё, можно вздохнуть спокойней, здесь не достанут. Но всё равно подальше от вокзала, от людных мест, от центра! Будут искать, казак наверняка стукнет, они злобные, эти тупые крепкие мужички, нынешние хозяева жизни. Хотя какие хозяева – так, на подхвате, одноразового пользования!..

Он хлопнул себя по куртке, по внутреннему карману. Слава богу, паспорт на месте, не выронил, возясь в купе. Какая скотина – нагайкой!.. Ельцинские опричники, такие все подходы к Верховному Совету перекрыли. Они с Родимцевым весь день тогда кружили в районе «Краснопресненской», так и этак пытались пробраться с тыла к осаждённому Верховному Совету, но пути и здесь были блокированы. Солдаты – ещё ничего, а рослые, сытые омоновцы в бронежилетах, в шлемах с калёными прозрачными забралами смотрели злобно, обещающе поигрывали тяжёлыми резиновыми «демократизаторами».

Сейчас на этом забытом богом полустанке нужно было думать, как не загреметь в обезьянник, потом, может, ещё хуже, надо уходить и путать следы, но оскомное чувство поражения снова заполнило его. То же! Опять!.. Выходы со станций «Краснопресненская» и «Баррикадная» в тот день были полупустые, люди старались побыстрее прошмыгнуть, косились по сторонам. Поговаривали, ни с того ни с сего налетели омоновцы и били у метро всех подряд, женщин тоже. «С-сука! – сквозь зубы цедил Родимцев. – На собственный народ головорезов напускает. Ублюдок беспалый!..» Он не сдержался, уколол: «Вот тебе и классный мужик». «Кто знал!.. Горбачёв надоел со своей волынкой, сам себя перехитрил». – «По крайней мере порядочный» – «Ну уж и порядочный!..» У них с Родимцевым были свои счёты.

Он вышел на окраину. Собственно, весь посёлок казался окраиной. Вокзал отсюда не просматривался, его заслоняли ещё не облетевшие тополя. Тёмные от дождей бревенчатые дома, большие лужи на разъезженной дороге, бельё на веревках и ржавые, побитые холодом астры в палисадниках. Здесь осень наступала раньше, чем в Москве. Поодаль виднелось двухэтажное панельное здание с давно не крашенными металлическими воротами. Какой-нибудь заводик, дающий местному люду заработок. Вернее, дававший – вид у заводика заброшенный. Знакомая картина, слишком знакомая! Если бы почти не двое суток дороги, можно подумать, что опять оказался в Чифилёвске. Глушь и убожество, разве они для Власты? Десять лет прошло, а сердце и сейчас ноет, когда он думает о девушке. Но правильно поступил, правильно – не для неё такая жизнь!..

Ночью пройти к Верховному Совету тоже не получилось. Часа два они с Родимцевым подремали на ступеньках в каком-то подъезде. Утром вернулись на Калининский. Здесь уже было по-другому. Всю проезжую часть занимал ОМОН в разномастном камуфляже, колонна чего-то ждала. «Откуда, мужики?» – спрашивали с тротуаров. Народа было заметно меньше, чем вчера. По омоновцам видно – не москвичи, другие лица. Омоновцы молчали. «Военную тайну боитесь выдать?» – «Из Свердловска». – «С родины всенародно избранного?..» – издевательски уточнили с тротуара. «Есть и другие». Какая-то женщина принялась стыдить омоновцев, цепко хватать за рукава, с силой тормошить. Те молчали, напряженно заглядывали через головы в сторону спуска к Верховному Совету. «Эх ма!.. Кушать-то хоцца всем, не только на Москве!..» – дурашливым голосом протянул кто-то. Внизу неторопливо, веско застучал крупнокалиберный пулемет, круша тишину, давая новую точку отсчета событиям. Колонна задвигалась, подтянулась. Женщина истерически зарыдала: «Будьте вы навеки прокляты! И дети ваши, и внуки!.. Своих убивать идете!..» Задёргался и Родимцев: «Надо что-то делать! Так и будем с этим быдлом стоять?!» Рядом с ними оказался какой-то человек с испитым, небритым лицом, горячечно зашептал, блестя глазами: «Я знаю, мужики, есть проход, пошли!..»

За ближним штакетником тупо ударила разбухшая дверь, во двор вырвались крики. Мелькая белыми голыми ногами, из калитки выскочила молодая женщина в домашнем халате, с визгом понеслась по улице. За ней бежал мужик с берёзовым поленом в руке, матерился. Лицо у мужика было зверское.

Первым порывом было остановить мужика, защитить женщину, но он сдержал себя. Дело пахло милицией, это сейчас ни к чему. Надо думать, как выбраться отсюда, сесть на другой поезд и ехать дальше. Или как-нибудь по-другому. Лучше по-другому, на вокзал нельзя. Опять усмехнулся: «Власта – и такая жизнь, дикая, тупая, с мордобоем, с застиранным бельём на верёвках». Горько, до сих пор саднит, но поступил он тогда правильно!..

Сначала он не среагировал на «господин». Лишь потом, когда слово вполне серьезно было произнесено ещё раз, оглянулся. Какой-то пацан лет семи-восьми, рядом сильно потертый мужичонка с собачьим зависимым взглядом. «Господин, вы на нас не обижайтесь. – Мужичонка говорил «нас», словно защищался этим чистым пацаном, прикрывал свою никчемность. – Такая беда, к поезду не поспели. Шарнирному весь навар, а эта сука рваная разве поделится?.. Ой, беда, чего домой понесём, все Шарнирному досталось!.. – Мужичонка не отводил глаз, чувствовалось, собирается о чём-то просить. – Сотенку-другую подкиньте, а? Дома мать-старуха, его вон бабка, жена больная, дети малые… Не обижайтесь, господин, не от добра выходим побираться».

Нищие в последние годы стали привычны, уже не стеснялись своего занятия. Говорили складно, жалостливо, били на слезу. Он грубо остановил: «Трубы у тебя горят! Потому и пацана с собой по поездам таскаешь, на опохмел сшибаешь». – «Христом-богом клянусь! – Мужичонка принялся истово креститься. – Не пью, нужда заставила. Сань, скажи господину, не пью я, скажи?..»

Эта скотская покорность, словечко «господин»… Нашёл господина! Ругаясь про себя, он достал почти ничего уже не стоившую тысячу, сунул в руку мужичонке. Скрывая неловкость, грубо спросил: «До следующей станции как добраться? Я от поезда отстал». – «А нет проблем! – Мужичонка был рад деньгам, сразу перестал называть господином и даже перешёл на «ты». – Иди прямо, выйдешь на трассу. Там голосуй. У нас водилы нормальные, за так до Тобольска подбросят».

Что-то не давало уйти сразу. Он взглянул на пацана и понял – тот. Ясным взглядом, русыми волосами пацан напоминал Павлушку, сына. Сердце сжалось. «Мой папа не пьёт водку, – сказал пацан. – Не обижайте его».

Невозможно было смотреть в эти чистые глаза.