Публикация заметки о Сухих и перевод Геннадия на ассенизаторскую машину удивительным образом совпали.

Утром, когда Шляхтин появился в балке жилищно-коммунального отдела, его заметку читали вслух.

– …Подобное безобразие было бы невозможно, если бы нынешняя власть не разрушила, как многое другое, систему лечебно-трудовых профилакториев, – взглянув на Шляхтина и слегка запнувшись, читал Женька Крючков, молодой слесарь котельной, из-за ворота которого выглядывала недавно вошедшая в моду тату в виде дракона. – По большому счёту, и Виктор Сухих, и его жена являются жертвами режима. Хотя это не снимает с них ответственности. Власть озабочена не здоровьем спивающегося народа, который высокомерно именует населением, и не улучшением… – Женька опять запнулся. – Кри… кри-ми-но-генной обстановки в стране. Ей важно создать класс поддерживающих её собственников, и она не останавливается ни перед чем – ни перед расстрелом Верховного Совета, ни перед другими преступлениями. Народ отдан на откуп ну… нуво… нуворишам. В ущерб государственному бюджету передана в частные руки такая сверхприбыльная отрасль, как производство спиртных напитков… Всё! – Женька отложил газету. – Кто хочет, читайте! У меня от таких слов язык деревянный.

– А ты его тренируй, – с усмешкой бросил Шляхтин, садясь на скамейку у стены. Женька Крючков был старшим сыном Ольги, и Шляхтин обращался с ним по-свойски. Газета пришла вчера, он её уже видел. В заметке Дарьин многое добавил от себя, но Олег был с ним согласен. – Планерки не было? Где мастер?

– Срочно в администрацию вызвали.

– По работам не распределял?

– Пока нет.

– Давай, я почитаю, – сказал Геннадий и потянулся к газете. Сегодня рейса «вахты» в город не было, и он находился в балке вместе со всеми. – Ты где остановился? Ага, в ущерб государственному бюджету… так, так… сверхприбыльная отрасль, как производство спиртных напитков и торговля ими… Ага, вот. Но это ещё не всё. Власть расчищает дорогу для бесконтрольного их употребления. Тем самым давая беспрецедентную возможность наживаться новым хозяевам жизни. Ликвидация лечебно-трудовых профилакториев – один из шагов на этом пути. Режиму безразлично, что обобранный Гайдаром и оставленный без работы народ деградирует. Почему в деревнях и сёлах нашего района закрыты рыбоучастки и промыслово-охотничьи хозяйства? Почему лишены поддержки совхоз и рыбоперерабатывающий завод? Где селянам и ханты работать? На что жить?.. На эти и многие другие вопросы придётся отвечать. Частный случай, в котором замешана семья дебоширов Сухих, имеет глубокие социальные корни. Но это, повторюсь, не освобождает их от ответственности. В том числе уголовной.

Закончив читать, Геннадий поднял голову. Какое-то время в балке было тихо. Мужики молча курили. Как всегда после публикации заметки в газете, Шляхтин ловил на себе уважительно-отчужденные взгляды.

– Не позавидуешь Витьке и Альбине. На весь район прогремели, – сказал кто-то.

– А им пофиг.

– Брось. Почти с каждым рейсом Витька в город мотается. То рыбу кому-то везёт, то лосятину…

– Понятно, кому.

– Засуетился.

– Засуетишься! Эдик заявление участковому написал. Сроком пахнет.

Женька Крючков потянул у Геннадия из рук газету.

– О, здесь кроссворд!.. – Он подался вперёд, и стало видно, что извивающееся чешуйчатое тело дракона-тату уходит глубоко за ворот его свитера. – Объявляю конкурс на лучшую ручку! Есть у кого?.. – Женька неуверенно посмотрел на Шляхтина.

Олег усмехнулся. Знакомая история. Он тоже не знал, как обращаться к мужьям матери. «Папа» – смешно, «дядя» – тоже как-то не то. Да и какой он Женьке дядя, если старше всего лет на десять.

– Держи.

– Часть прибыли акционерного общества, предназначенная для распределения между акционерами… Восемь букв. Активней, товарищи, активней!

– Дивиденд.

– Подходит… Документ, дающий право на часть общегосударственной собственности… Ну, это понятно, ваучер! – Женька, положив газету на стол мастера, принялся аккуратно вписывать буквы.

Геннадий, наблюдая за ним, негромко сказал:

– Зачем в человека стрелять? Мужского хозяйства мог лишить. И вообще, у Эдькиной жены выкидыш… Виноват – ответь.

– Ты чего лезешь? – отозвался молодой мужик с нагловато-выпуклыми глазами – видимо, один из родственников Сухих. Их в селе было много, в том числе среди работающих в ЖКО. – Тебе чего надо?

Геннадий промолчал. Шляхтин, усмехаясь, посмотрел на лупоглазого защитника. Он был готов к тому, что начнут угрожать, но тот отвёл взгляд.

У мастера Пуртова – длинного, смуглолицего, с жёлтыми белками глаз – была необычная походка. Когда Олег видел Пуртова, он каждый раз думал о том, что этот сорокалетний мужик законсервировался в своей приблатнённой молодости. Мастер приволакивал ноги и в такт шагам с ленцой поводил плечами. Носил он короткую, до пояса, кожаную «косуху» и модно вытертые джинсы, а руки постоянно держал в карманах. Выражение лица у мастера было то ли усталым, то ли брезгливым.

– Так, – сказал, входя в балок, Пуртов. Чувствовалось, он чем-то недоволен. – Слинкин, ключи от «вахты» на стол.

Растерявшийся Геннадий посмотрел по сторонам, поднялся.

– Не понял…

– Ключи на стол, я сказал! – повысил голос Пуртов. Ему нужно было на ком-то сорвать досаду. – Принимай ассенизаторскую машину. И не выступать!.. Не хочешь – пиши заявление!

Несмотря на безработицу, желающих идти на ассенизаторскую машину в селе не находилось. Здешние мужики считали это занятие унизительным. Пуртову приходилось самому время от времени садиться за руль, чтобы очистить септики школы и детского сада.

– В самом деле, бардак! – раздраженно заговорил он. – На Виталия Николаевича многие обижаются, я сам, бывает, тоже. А он прав, если по-настоящему! Я вам что, палочка-выручалочка? Пацан на побегушках? Попривыкали!.. В общем, так – или говновозка, или заявление.

Кто-то засмеялся.

– Почему я? – спросил Геннадий.

– Так надо. Распоряжение начальства.

– Какого?

– Не твое дело. Моё распоряжение!

– Не пойду.

– Пойдёшь, куда денешься!..

Геннадий не ответил. Втянув голову в плечи и не глядя по сторонам, он поднялся и вышел из балка.