По-настоящему сорвался он после того, как в купе появился казак. Вагон был полупустой, за почти двое суток дороги попутчиков можно было пересчитать по пальцам, порой он даже ехал в одиночестве и, в общем-то, должен был бы радоваться каждому новому человеку. Потому что отвлекало от увиденного в последние дни. Потому что так было легче затеряться.
Это, если рассуждать здраво. Сейчас подобное давалось с трудом. Казак ему не понравился сразу. Сытое, с румянцем во всю щеку лицо, синие шаровары с лампасами, крепкий загривок – самодовольство и ограниченность во всём виде. Такие в армии бывают ефрейторами, а если офицеры, то молодцеватые дуроломы. «Здравы будьте, господа! – сказал казак, расстегивая заскрипевшую портупею и снимая шинель, под которой оказались кресты. – Как насчет чаю? Проводники мышей ловят или совсем обнаглели? У меня не забалуешь!.. – Он обвел попутчиков выпуклыми глазами, согнал складки на гимнастёрке за спину. – Промёрз, понимаешь, пока поезда дожидался. Вокзал не топят, а хромачи хороши, да холодные. Зашлись пальцы!..» Казак несколько раз притопнул начищенными хромовыми сапогами и выглянул в проход, зычно позвал: «Мамаша, где вы там все попрятались? Служивого поить чаем собираетесь?.. Давай-давай, положено!»
Севшая в Свердловске пожилая женщина, всё время сокрушавшаяся, что ехать приходится в дорогом купейном вагоне, а не в общем – в него, дескать, нет билетов (ехала она в Сургут, к сыну-нефтянику – на пенсию, жаловалась, сейчас не проживёшь, и ладно бы сразу давали, а то задерживают на несколько месяцев), попутчица замолчала и стала с любопытством смотреть на казака, прислушиваться к каждому его слову. Похоже, ей нравился этот здоровый румянощёкий мужик, и она вот-вот могла сказать: «Ай да молодец! Ай да орёл!..»
Это было непонятно. Магазины с дикими ценами, ваучеры, на которые обещают золотые горы (обманут, конечно, обманут Ельцин с Чубайсом!), японская секта Аум-Сенрикё, в открытую расставляющая в стране свои непонятные сети, предприятия, месяцами не платящие зарплат, – всё это было из новой жизни. Из новой жизни были и похожие на попутчицу старухи, которые рылись в мусорных контейнерах, выискивая что-нибудь съедобное. Казалось, эти бабушки должны были ненавидеть всё, что принесла новая жизнь, в том числе опереточных, до зубовного скрежета фальшивых казаков, а она, пожалуйста, ими любуется!..
Появилась хмурая проводница, буркнула, чай, мол, будет вечером, а сейчас давайте билет. «Э нет! – не согласился казак. – Мы порядки знаем! Титан в вагоне должен кипеть круглые сутки, а чай предоставляться по первому требованию пассажиров. Так что будьте любезны!..». Непонятно произошло и здесь. Проводница не стала спорить, быстро ушла. Однако не насовсем, как можно было бы ожидать. Вскоре на столике уже позвякивали в подстаканниках стаканы с разбухшими в кипятке новомодными пакетиками. Проводница пошла дальше – почти гостеприимно предложила печенье. Новый пассажир, похоже, ей тоже понравился.
«Подожди, мать, – подавшись через столик, заговорил казак, когда попутчица в очередной раз стала жаловаться, что в железнодорожной кассе специально не продают дешёвые билеты, а стараются всучить дорогие. – Погоди немного, мы наведем порядок! К нашему президенту примазалось много всякого говна, все эти бурбулисы, чубайсы и гайдары. Они сбивают с толку, а он – наш мужик, поднимет Россию с колен, отвечаю!.. Ты потерпи немного, мать, мы президента инородцам не отдадим. – Казак потянулся к вешалке, вытащил из кармана шинели газету, тряхнул, разворачивая, и с удовольствием хлопнул ладонью по первой странице. – Дай срок, с инородцами, как с этими, будет! Чечена с прихвостнями поймали, в Лефортово нары парит! Шашечкой бы их приласкать, знатно вышло бы!..»
«Дай-ка», – он взял у казака газету. Двое суток не знал, что происходит в Москве. Обтекаемая информация, даже у продажных журналюг не хватает наглости в открытую радоваться. Есть жертвы. Руцкой, Хасбулатов, Макашов в тюрьме. Хорошо, что не убили сразу, а могли запросто – в неразберихе, мол, при штурме. Впрочем, в Лефортово с ними могут всё что угодно сделать, даже легче – без посторонних глаз. «А ты чего здесь? – Он посмотрел на казака. – Ты должен был штурмовать Верховный Совет в первых рядах, на лихом коне!..». – «Дак мы так и думали! – пристукнул казак кулаком по вагонному столику. – Специально на сборы съехались, чтобы быть готовыми в случае чего. Не позвал президент! Уж мы бы разобрались с выродками!..» – «А чего они тебе сделали?». – Он всё ещё старался выглядеть спокойным. – «Как чего? – изумился казак. – Да ты чё такое несёшь? Назад обратно тянут, не въезжаешь?! К коммунякам! В совдепию!..» – «Что, там очень плохо было, в совдепии?» Казак опустил голову, не найдясь сразу что ответить. А он, прищурившись, продолжал: «Кресты у тебя за какие такие подвиги?» – «Кресты-то? – Казак любовно притронулся к наградам. Видно было, ему хочется возразить насчёт советской власти, но про кресты говорить интересней. – За службу отечеству, за что ещё». – «В стройбате отличился?..» Казак молча уставился в глаза, начиная понимать, что над ним издеваются. «Ты чего залупаешься? Ты кто такой?» – «Я-то ладно, а вот ты – браток с рынка, челноков обираешь. – Его уже во всю несла тяжёлая, все заслонившая злоба. – Ты такой казак, как я английская королева! Клюнул на эти цацки и шаровары с лампасами. Вас Ельцин поимеет, потом под жопу коленкой даст!..». – «Закрой хлебало! Мои деды с Ермаком ходили, Сибирь покоряли!..» – угрожающе приподнялся с места казак. «Прощение у царя за разбой твои деды вымаливали! Чтобы на дыбе не висеть, чтоб ноздри не рвали! Сибирь они покоряли…»
Как оказалась в руках у казака нагайка, он не понял. Возможно, была за голенищем. Первый удар пришёлся по плечу, второго казак сделать не успел. Зверея от унижения, он ударил этого крепкого, но сырого, неспортивного мужика в солнечное сплетение раз, и ещё, заломил руку, вырвал нагайку и с силой вытянул по гладкой спине. «Коммуняка недобитый! – сдавленно хрипел казак. – Мы вам кишки выпустим!..» Попутчица испуганно запричитала: «Да что ж это такое делается-то!..» и засеменила было из купе. Он крепко взял её за локоть, усадил на место: «Тихо!». Очень удобно было дать сейчас казаку ногой снизу, чтобы хрустнула переносица и вонзились в губы осколки зубов. Но это было бы слишком. Не его вина, что дураком родился. Как и тот по-заячьи визжавший салага со снайперской винтовкой на чердаке. Думать не способны. Или не хотят.
Оставаться в поезде было нельзя. Связав казаку одним полотенцем руки, другое затолкав в рот, он приказал забившейся в угол купе старухе: «Сидеть и молчать!» Та часто закивала головой. Возможно, она ненавидела его, возможно, зауважала – вон какого орла осилил. Не поймёшь этих людей! Прикрыв за собой двери купе, он оглянулся. Слышно было, как мычал и бил ногами в перегородку казак.
Стараясь двигаться неторопливо, он минул вагон, ступил в тамбур, пошёл вдоль состава, с радостью отмечая, что поезд притормаживает. Похоже, впереди была станция, срывать стоп-кран или прыгать на ходу не придётся.
Криво улыбнулся. Если подумать, казаки тоже немногие из народа, кто выбрал свободу и правду. Не эти ряженые – настоящие. Которых, видно, уже и не осталось.