Ночью Олега разбудил стук в перегородку. Он не сразу понял, где он и кто стучит. Перед этим снился Павлушка. Сын сидит за столом на высоком складном стуле, зажал в кулаке ложку, пробует есть самостоятельно. Ему где-то годик, он весь измурзался, щёки в манной каше. Лена смеётся и, наклонившись к Павлушке, облизывает их… Воскресное утро, солнце ломится в окно кухни, семья в сборе, и так было хорошо, что не хотелось просыпаться.

– Хреново дело, – встретил его Афанасьич. Полусогнутый, он едва доковылял от дверей до лежанки, со стоном опустился. – Радикулит, мать его, прихватил… Сходи за Шиндером, пусть укол поставит.

– Может, водкой растереть? Моему деду помогало. – Олег не знал, стоит ли будить фельдшера среди ночи. Это в городе «скорая» должна в любой час суток приезжать, а Шиндер работает днём.

Афанасьич, похоже, понял его сомнения.

– Шиндер нормальный мужик. День, ночь – приходит. Бабки на него молятся, такого фельдшера у нас ещё не было… Знаешь, где почта? Ну вот, дом рядом, там живёт.

Фельдшер и в самом деле собрался без лишних слов. Вскоре они уже шли по тёмным улицам, казавшимся в этот час особенно глухими. Оба ещё до конца не стряхнули с себя сон и потому молчали.

Шиндер выслушал Афанасьича, сделал укол, но уходить не торопился – ждал, когда тот начнёт действовать.

– Олежка, напои человека чаем, – глухо сказал хозяин. Укрытый полушубком, он лежал на животе, лицом в подушку. – Рыбоучасток даёт себя знать, зараза! Всё план, план!.. – Афанасьич выругался.

Чай разогнал сон. Похоже, Шиндер был не из тех людей, которые с охотой рассказывают о себе. Единственное, что узнал Олег, это то, что раньше Шиндер жил в Смоленской области. Там до сих пор его родители. Фельдшер и о Горбачёве с Ельциным говорил уклончиво. Оценок не давал, отводил в сторону беспокойные чёрные глаза. Олег с интересом наблюдал за ним. То ли политика Шиндеру была безразлична, то ли за этой сдержанностью что-то стояло.

Единственный раз Шиндер приоткрылся. Это когда заговорил о Глинке – оказывается, имение композитора находилось неподалеку от городка, где раньше Шиндер жил, этим городок и был знаменит. Якобы, уезжая в Европу, Глинка обернулся назад и плюнул.

– В сторону России, что ли?

– Наверно. – Фельдшер отвёл глаза.

– Так что же он всех под одну гребёнку? – удивился Олег. – В России разные люди, большинство хорошие.

– Вопрос, сами понимаете, не ко мне. – Шиндер пожал плечами. Кажется, он уже жалел, что упомянул об этом факте из биографии Глинки.

Шляхтин хмыкнул. Слышать такое именно от Шиндера было неприятно.

Следующее утро началось необычно. Часов в семь Афанасьич как ни в чём не бывало стоял на пороге Олеговой комнаты. Всё происходившее ночью, казалось, не имело к нему никакого отношения.

– Собирайся! Я неподалёку пару сушин приметил. У нас дров с гулькин нос осталось!..

Шляхтин у печки умывался из рукомойника. Предстояло позавтракать и идти в балок жилищно-коммунального отдела, куда по утрам собирался на планёрку весь немногочисленный штат ЖКО. Невыспавшемуся Олегу бодрый хозяин был неприятен.

– Уже выздоровел?..

– Всё нормально, собирайся!

– Афанасьич, давай на выходные перенесём. Тебе надо прийти в себя. И мне с работы не придётся отпрашиваться.

– Какой на хрен опрашиваться! У нас народ понимающий, никто слова не скажет. Сейчас самое время ехать, наст хорошо снег схватил.

– До выходных не подождёт, растает?..

– Растаять не растает, а чем топить будем?

– И поясницу тебе нагружать нельзя.

– Ты за меня не переживай, не отговаривайся!..

На работе Шляхтина и в самом деле отпустили без всяких. «Надо, так иди. Когда в любое время вызывают проводку чинить, ты не отказываешься, верно?..» Олег был приятно удивлён такому отношению.

– Ну что, перекурим? – говорил час спустя Афанасьич. Он заглушил «Дружбу» и, подложив шубинки, уселся на ствол сухого дерева. – Где мои шестнадцать лет, ёкарный бабай! Через каждые пять минут перекуриваю.

Олег воткнул в сушину топор, достал сигареты и протянул хозяину.

– А сколько тебе? – Он чувствовал, как по спине вдоль ложбинки течёт пот. Нелегкое это, оказывается, дело – в глубоком снегу обрубать на спиленном дереве сучья.

– Считай, пацан. – Афанасьич, весело поглядывая на квартиранта, вытащил из пачки сигарету. – Летом шестьдесят три стукнет.

Олег, присев на свежий, пахнущий скипидаром срез чурбака, закурил тоже.

– Дай бог мне в твоём возрасте так управляться с пилой.

Афанасьич хмыкнул:

– Я что!.. Дед женился в мои годы. И ничего, ещё детей настрогал!..

Лес обступал их со всех сторон. После того как умолкла бензопила, он казался особенно тихим. На днях был ветер, стряхнувший с еловых лап снег, и сейчас они, свободные от белых шапок, делали лес тёмным, почти чёрным.

– Ты, я слышал, хочешь опыт деда повторить… – Шляхтин, потягивая сигарету, старался говорить серьёзным тоном.

Афанасьич быстро взглянул на него.

– С чего решил?

– Слух идет.

Афанасьич помолчал, потом ударил себя по коленкам ладонями.

– Вот бабье! Не успеешь подумать, а они… Ольга, что ли, сказала?

– Почему сразу Ольга… – Шляхтин, пряча улыбку, наклонился к унтам, похлопал по ним шубинкой, сбивая снег.

Афанасьич угадал. О том, что дядя надумал жениться, сказала Ольга. И жениться не просто так, а с вывертом, по-старинному. Якобы так в здешних местах испокон века делали. Родственницы со стороны жениха и стороны покойной жены должны были пойти по деревне свахами. Выбирать невесту им полагалось по своему разумению, но чтобы не слишком молодая и не слишком старая, для супружеской жизни ещё пригодная.

«Наслушался нас с тобой за стенкой, самого потянуло!..» – приглушённо смеялась Ольга. Её Афанасьич попросил быть одной из свах. «Ну и как, ходили?» – «Ходили. Никто не хочет». – «Конечно, немолодой. Зато пенсию получает, рыбачит…». «Они горячей любви хотят, как в мексиканских сериалах. Советуют Афанасьичу резиновую женщину купить – в городе, говорят, в магазинах продают, секс-шопы, что ли…» – «Это зря. Зачем обижать старика». – «Так мне тоже смешно, хоть и дядя! Всему своё время». – «Он, может, от одиночества» – «Ладно тебе! Дети, внуки есть – какое такое одиночество? Весна, вот причина!.. Ладно, обними меня. Нашли на что время тратить».

Насчёт наста, который прочной коркой должен был покрыть сугробы, Афанасьич, похоже, ошибся. По крайней мере здесь, в лесу, наст оказался слабый. Шляхтин, обрубая сучья на поваленном сухом дереве, то и дело проваливался в снег по пах. «Тяжелый ты!» – перекрикивал «Дружбу» старик, насмешливо поглядывая на Олега. Его, невысокого, щуплого, наст держал хорошо. Афанасьевич налегал на мотопилу, как на качелях, то опуская, то задирая её конец со стремительно вращающейся цепью. Глядя на него, не верилось, что ещё сегодняшней ночью хозяин лежал пластом. Горки розовых опилок быстро росли на снегу.

– Ну что, поехали? – Шляхтин поднялся с чурбака. Мокрая от пота одежда начинала холодить тело.

– Подожди, бензина в пилу долью. – Афанасьич явно не торопился, всё так же покуривал мелкими затяжками. – Я недавно про ГУЛАГ в книжке читал. Там ведь всяки были, некоторы никогда физическим трудом не занимались. А их зимой в лес – пилите! Да не такой пилой, как сейчас, а дружбой-два. Сколько наработал, таку пайку получи. А что он наработат, если никогда лес не валил?! От дерева к дереву ползком пробирались – снег в метр, а где и выше. Многи не выдерживали, умирали. Счетоводы там разные, учителя – интеллигенция, одним словом… – Афанасьич значительно посмотрел на Шляхтина.

Олег с силой опустил топор на толстый сук. Выдохнул:

– Ельцин, слава богу, пока до такого не додумался… Что за дружба-два такая?

Афанасьич довольно засмеялся:

– Двуручная! Два пильщика её таскат. Потому и назвали – дружба-два!..

Шляхтин вырвал засевший в дереве топор, размахнувшись, ещё раз с силой вонзил в сук. Ничего, привыкнет и он к деревенской работе! Зря Афанасьич подкалывает. Заметил, наверно, что он потом обливается. Не боги горшки обжигают, да и какой он интеллигент!..

Чурбаки возили в низких, похожих на корыто, санях – по-местному, коробушке. Лавируя между деревьями, Афанасьич как можно ближе подгонял к разделанной сушине «Буран», и Шляхтин принимался укладывать в коробушку чурбаки. Важно было, чтобы по дороге стопка не развалилась, и потому сверху её крепили верёвкой. Снегоход уезжал в деревню, и минут на пятнадцать Игорь оставался один.

Лёгкий морозец, тишина, между деревьями яркие полосы солнца. Откуда-то прилетела синица, зацепившись коготками за ствол сосны, стала шустро заглядывать в трещины коры. Неужели где-то есть Москва, здание Верховного Совета с обгоревшими верхними этажами, свиноподобный Ельцин?.. Неужели были мёртвые глаза Родимцева, враждебный простор тёмного чердака, визг этого дурачка со снайперской винтовкой?.. Можно жить простой жизнью, ни во что не вмешиваться. Быть довольным, что молод, что есть отзывчивая женщина, что без задержки получаешь зарплату – и совсем неплохую, если по чифилёвским меркам…

Шляхтин разложил из обрубленных сучьев костёр, повернувшись к огню, снял куртку. Тепло ласково обхватило спину. Нужно быть благодарным за обычные вещи, ничего особого не требовать. Ни от Ельцина, ни от Хасбулатова не зависят тепло костра, эти солнечные полосы между деревьями, ныряющий лёт шустрой синицы, вдруг сорвавшейся со ствола сосны куда-то в сторону. Но всё же плюнул почему-то в сторону родных мест Глинка, если Шиндер не врёт. А музыка ещё меньше зависит от того, что было и есть в России. Человек не растение, не мерин, которого каждый день запрягают, заставляют тащить груз, бьют, если решат, что плохо влегает в хомут. Хотя есть своя радость в тёплом стойле и в пахнущем летом сене. А чтобы конь ценил это, его кастрируют – ни к чему его взбрыки, желание свободы…

– Ты чего?! – Подъехав в очередной раз, Афанасьич заглушил «Буран». – Дымишься! Считай, сгорел!.. Ладно, шучу. Что у нас осталось? Ну, ерунда, это мы за раз заберём!..

Однако в деревню он сразу не поехал, а свернул перед первыми домами вбок. Дороги здесь не было, и снегоход стал часто проваливаться – схватившийся за ночь наст на открытом месте почти растаял под солнцем.

– Куда едем? – прокричал на ухо Шляхтин, сидя за спиной Афанасьича.

Тот, приподнявшись на сиденье, чтобы лучше видеть, ничего не ответил. Через несколько минут остановились. Из снега едва выглядывали кресты и верхушки пирамидок со звездами. «Кладбище», – понял Шляхтин.

Не глядя на квартиранта, Афанасьич сошёл на наст и взял из коробушки срезанный в лесу осиновый прут. Подошёл к одной из могил и принялся молча стегать. Олег с недоумением смотрел на старика.

– Пусть знает, – сказал Афанасьич, усаживаясь опять на «Буран». – Невест с того света отваживат.

– Жена, что ли?

– Ну.

– Так семейное дело, меня-то зачем привёз?

– Я специально при постороннем человеке отходил, чтобы ей стыдно было.

– Тогда понятно, – серьезно сказал Олег.

Ну, Афанасьич!..

Перед домиком Коковихиных разгружали машину с длинными бортами. Два незнакомых мужика в ладных импортных комбинезонах сбрасывали на снег прогибающиеся, медово светящиеся доски. Как бывает в теплую погоду, дерево туповато, глухо постукивало. У двери избушки, опираясь на палочку, стоял Эдик. На его плечи была наброшена куртка.

– Афанасьич, тормозни. – Шляхтин соскочил с «Бурана» и, подойдя к Эдику, пожал руку. – Дело движется к ремонту? Выходит, не обманул глава администрации?

– Выходит.

– И ты уже без костылей, смотрю.

Эдик кивнул, всем видом показывая, что ходить теперь может без костылей, и это, в общем-то, хорошо. Но получилось это у него как-то вяло, скучновато.

– А что невесёлый? Ремонт намечается – радоваться надо.

Эдик ответил не сразу.

– Оксану выписали.

– Так двойная радость!..

– Мужики, легче! – неожиданно зло закричал Эдик. – Не своё, так ломать надо?! – Он повернул к Шляхтину покрасневшее лицо, хотел что-то сказать, но только махнул рукой.

– Ты чего?

Собравшийся уйти в дом Эдик остановился.

– Мальчик! Пальчики уже были, ноготки видны. Маленькие, розовые… Оксана сама видела. А!.. – Он опять махнул рукой и в сердцах хлопнул за собой дверью.