– Это кто? – спросил Олег, когда они впервые приехали из Куйбышева к деду Казимиру в гости. И показал пальцем на портрет усатого военного со звездой Героя Советского Союза и большой красивой звездой на золотых погонах. По случаю приезда вся семья сидела за празднично накрытым столом, взрослые уже были навеселе.

– Неужели не знаешь? – громко удивилась мама прежде, чем Олегу ответили, и округлила глаза. Здесь, у дедушки в гостях, она вела себя преувеличенно оживлённо. – Мы же с тобой в книжке читали! Мальчик, а память прямо-таки девичья. Ну-ка, вспоминай, сладкий мой!.. – И мама подалась к Олегу, прижала к себе его голову.

Олег знал эту мамину привычку при посторонних преувеличенно удивляться, быть ласковой до приторности и громко смеяться. В такие минуты она была ему неприятна. Он отодвинулся.

– Девушка с характером, – то ли упрекнула, то ли одобрила тетя Ванда, жена дедушки Казимира, рыхлая, с мучнистым бледным лицом.

– Я не девушка. – Олег посмотрел на неё исподлобья.

Все засмеялись.

– Ребёнок, не знает!.. Олежка, это фильм так назывался, старый, ещё довоенный.

– Замолчали! – громко перебил всех дедушка Казимир. – Молчим!.. Вопрос задан и требует ответа. – Дедушка поднял глаза на портрет и выдержал паузу. – Это, Олег, великий человек, генералиссимус Иосиф Виссарионович Сталин. Под его руководством мы победили фашистов. И я горжусь, что носил имя сталинского сокола, как бы ни смеялись над ним прихвостни Никитки Хрущёва и Лёньки Брежнева!.. – Дедушка неожиданно ударил по столу кулаком. Рюмки на столе подпрыгнули и опрокинулись.

– Казимеж, по цо то робиш? – сказала тётя Ванда и быстро взглянула на гостей. Ей было неловко.

– Брось своё пше-пше! Я не поляк, я советский человек!.. Никитка с Лёнькой Сталину в подметки не годятся, а в грязь втоптали, ублюдки. Кем они были? Мелкота! Хозяин сказал бы говно жрать – жрали бы и спасибо говорили. Кто их поднял, кто возвысил? Быдло неблагодарное!..

Дядя Кирилл, новый мамин муж, достал сигареты и молча вышел на крыльцо. За ним, встревоженно оглядываясь на дедушку Казимира, вышла мама. Шмыгнул следом и Олег, испуганный случившимся.

– Крутой у тебя старик, – сказал дядя Кирилл, закуривая и сплёвывая попавшую на язык табачную крошку.

– Сталин – его больной мозоль, имей в виду.

Дядя Кирилл пренебрежительно повёл плечом.

– Мне что с ним, детей крестить?.. Хоть сейчас могу уехать.

– Он хороший, увидишь. Просто выпил.

– Сталинский сокол… Контуженный?

– Да нет же, говорю. Характер такой.

Мама и дядя Кирилл замолчали. Через неплотно прикрытую дверь слышалась непонятная речь, Олег различал только «пся крев» – эти слова он иногда слышал от мамы, когда та на кого-нибудь очень сердилась.

– Ты тоже по-польски говоришь? – Дядя Кирилл с интересом взглянул на маму.

– Так, отдельные слова. Родители развелись, когда я ещё в школу не ходила. Как Олежка сейчас… И отец почти не говорит, это Ванда его с толку сбивает.

Минут через пять на крыльце появился дедушка Казимир.

– А чего это вы сюда удрали? Ну, погорячился я малость, так не на вас же. За стол, живо! Ванда беспокоится, её фирменный бигус остынет. Если на мой вкус, так он даже лучше, когда холодный. Ну, вперёд и с песней!..

Приезжали из Куйбышева к дедушке они почти каждый год. Как позже понял Олег, мама считала необходимым показывать деду каждого своего нового мужа. Она, видимо, хотела услышать, что ей ждать от этого брака. Мама была пышнотелой блондинкой, работала в ресторане, и как-то так получалось, что часто выходила замуж. Во время каждого приезда дедушка ругался на неё, обзывал нехорошими словами. Мама плакала, но выходить замуж и привозить на смотрины новых мужей не переставала. Когда Олегу исполнилось десять лет, дедушка объявил:

– Я у тебя хлопца забираю. Пусть твоего блядства не видит. Ты в свою мать, а яблоко от яблони – сама знаешь.

Мама зарыдала. С тем, что Олег будет жить у деда, она смирилась довольно легко, а вот свою мать в обиду давать не хотела:

– Ты несправедлив к ней, она женщина. Если б кто знал, сколько у женщины соблазнов, если б кто знал!..

Дедушка Казимир отрезал:

– А я мужчина, соблазнов не меньше. Но о семье всегда помнил, с чёрными ишачками не вязался.

Здесь была какая-то история, в подробности которой Олега, даже когда он вырос, не посвящали. Что-то насчёт военного городка на окраине Баку, скучающих женах морских лётчиков, некоторые из которых заводили любовников-азербайджанцев. И что-то ещё – смутное, с двусмысленным подмигиванием, с намёками на какой-то шоколадный бар, до которого азербайджанцы любители. С возрастом Олег стал догадываться, о чём речь, но точно знал одно: после развода с первой женой дедушке, в ту пору подполковнику, командиру эскадрильи, вынесли строгий выговор по партийной линии. А тут как раз подоспели хрущёвские сокращения, дедушку из армии уволили.

Ему вместе с фронтовыми оставалось чуть больше года до двадцати пяти лет выслуги, которые давали право на полную пенсию, но дослужить не позволили. По вскользь обронённым словам Олег знал, что некоторые офицеры грозились застрелиться, их жены валялись в ногах у командира части. Дедушка просить и унижаться не стал. Довольно часто по разным поводам повторял: «Хоцяж пенендзы не мам, але гонор мам!»[3]. По выражению лица трудно было понять, то ли дед ёрничает, то ли говорит серьезно.

Воспитывать Олега он стал жёстко. Сразу установил почти военную дисциплину с чёткими часами подъёма и отбоя, помощи по хозяйству, прогулок на улице. Уроки никогда не проверял, но за двойки спрашивал строго. Когда в Чифилёвске полуподпольно появились первые секции каратэ, отвел Олега в одну из них. «Бокс – детские игрушки, а это дело, – сказал он. – Своё достоинство надо уметь защищать, желающие нагнуть всегда найдутся».

Олегу врезалось в память, как дед колол свиней. Их дом стоял на окраине Чифилёвска, рядом – огород и сарай с курами и поросятами. Хозяйством в основном занималась тетя Ванда, но подросших поросят в начале зимы колол дедушка Казимир сам, специально никого не приглашали. В марте поросят привозили (обычно двоих) откуда-то из деревни, тетя Ванда их выхаживала, на первое время помещала в ящик у печки и кормила из бутылочки молоком. Олеговой обязанностью было рвать для них траву, он же летом пас поросят в переулке. Это было мучительно. Во-первых, стыдно перед ребятами, во-вторых, поросят приходилось защищать от собак. Те любили их гонять, особенно собакам нравилось кусать большие уши. Визга было на пол-Чифилёвска, поросята неожиданно быстро бегали, так что от Олега требовалась немалая прыть, чтобы уследить за ними.

Оснований для нелюбви к этим животным у него было достаточно, однако Олег всё равно старался уйти из дома, когда дед собирался их колоть. Но однажды тот сказал: «Будешь помогать. Привыкай к жизни». Он достал трофейный немецкий штык, надел старую телогрейку и кивнул: «Пошли». «Может, рано ему, Казик, то видеть?» – попыталась вмешаться тетя Ванда. «Не рано, – отрезал дед. – Где таз для крови?»

Когда свинья – с предсмертным визгом, со стекающей в эмалированный таз дымящейся кровью – была заколота, состояние у Олега было полуобморочное. «Не отворачивайся! Смотри! – прикрикнул дед. – Ты мужчина!..» Он вытер и отложил в сторону штык, взялся за паяльную лампу, чтобы опалить щетину. Свинья, вытянувшись, лежала на брезентовой плащ-палатке, глаза у неё были закрыты, как у мёртвого человека. В закуте, чувствуя неладное, билась другая. «Никуда от жизни не денешься. Надо сразу быть готовым, – спокойно сказал дед. – А эта пускай пока поживёт, картошки ещё много».

Ни кровяной колбасы, но борща со свининой Олег тогда есть не стал. Но позже привык, стал есть опять и уже не бледнел, когда нужно было помогать деду. А в лет пятнадцать, когда появилась сила, сам заколол первую свинью. И удачно – сразу попал в сердце.

Но это всё быт, приземлённая повседневность, в которой жила семья. Духовную ауру составляло другое. Дед Казимир воевал в морской авиации Северного флота, имена адмирала Головко, первого во время войны дважды Героя Советского Союза летчика Сафонова, его друга Коваленко, тоже Героя (оба были сослуживцами дедушки), командира легендарной подлодки «Щ-417» Гаджиева, других известных североморцев, лётчиков и моряков, постоянно витали в неказистом домике на окраине Чифилёвска.

Дед Казимир говорил о них так запросто, даже панибратски, что казалось, эти люди минуту назад по-соседски заходили на чай. Олег иногда думал, что дед до сих пор сердцем там, под Мурманском, среди бомбёжек, боевых вылетов, незаходящего солнца летом и полярной ночи зимой, когда солнце можно увидеть, только поднявшись на лендлизовском «харрикейне» на несколько сот метров над землёй. Возможно, это были лучшие годы деда, несмотря на гибель друзей, на то, что сам он мог запросто не вернуться с задания, что морскому лётчику ещё хуже, чем обычному военлёту – тот хоть мог спастись на парашюте, а прыгать в холодное Баренцево море означало верную смерть.

23 февраля дед особенно тщательно правил на ремне вечную золингеновскую бритву, необыкновенно острую, перерезающую на весу волос.

– Старый пёс, – бормотал дед, взбивая в пластмассовом стаканчике мыльную пену и придирчиво рассматривая в зеркале своё немолодое, в жёстких складках лицо. – Но порох в пороховнице ещё есть! Правда, пани Ванда?

Жена махала на него рукой.

– Ты что такое при ребёнке говоришь!..

Дед удивлялся:

– А что я сказал? Пусть будет стыдно тому, кто подумал дурное!

В такой день дед надевал парадную форму. Чёрный китель с глухим стоячим воротничком, ордена на правой стороне груди и медали на левой, морской клёш брюк и чёрные ботинки. Олегу особенно нравились ордена Боевого Красного Знамени, они почему-то были привинчены слева, над медалями. Их у дедушки было три. «Одного не хватило, дали бы Героя», – с горделивым сожалением произносил дед. На встречи с пионерами он обычно брал с собой фотографии военной поры.

– Вот Коля Яценко и Миша Вохрушев. А здесь Витька Зайцев и Валя Бурковский. Эти оба погибли, эти живые. – Дед на секунду озадаченно вздёргивал брови, но печали в его голосе не чувствовалось. Похоже, все четверо сослуживцев оставались для него живыми. Может быть, потому, что мёртвыми Колю Яценко и Мишу Вохрушева он не видел. Просто не вернулись с задания, растворились в заполярном небе, в низких северных облаках. И всё.

Олег уже тогда подозревал, что у деда особое отношение к жизни и смерти. Он, похоже, отдавал себе отчёт в том, что жизнь лётчика может в любой момент оборваться. И не только во время войны. Когда в конце сороковых полк перевели под Баку и стали переучивать на новой, реактивной, технике, лётчики тоже гибли, и немало. Дед Казимир, должно быть, подготовил себя к смерти ещё в довоенной Каче, в лётном училище, когда понял, что у красивой формы и завидного звания «военлёт» есть оборотная сторона. И принял её как неизбежное.

Здоровье у деда было отменное. Когда Олег вернулся из армии и, случалось, они выпивали, дедушка в конце застолья, отбросив ногой стул, поднимался. «А теперь проверка на вшивость! Давай «волчок». Это означало, что нужно нагнуться, почти касаясь головой пола, и вращаться. Олег терял равновесие быстро. «А ещё старший сержант Советской Армии! Учись!» – насмешливо говорил дед Казимир и принимался вращаться сам. Олег не помнил, чтобы он когда-нибудь упал, несмотря даже на выпитое. И «ласточку» держал в любом состоянии.

Олегу порой казалось, дед сознательно следит за своим здоровьем, чтобы быть готовым в любой момент сесть за штурвал. Но только боевого самолёта. Все гражданские машины он именовал кукурузниками и отказывался работать в мирной авиации, хотя предложения после увольнения в запас были. Его уверенность, что может ещё пригодиться, не колебал даже возраст. Дед ждал войны. Война было то, где он жил полной жизнью. Олег помнил, с какой пристальностью дед следил за событиями во Вьетнаме, за ковровыми бомбардировками американцев. «Они слабенькие, перегрузки переносят плохо, – говорил он о вьетнамских лётчиках-истребителях. – Разве на рисе много навоюешь?! А этих козлов бить можно. Наших бы ребят туда!». Чувствовалось, под нашими ребятами он имеет в виду себя тоже. Позже с таким же пристальным вниманием дед Казимир ловил сообщения о действиях советской авиации в Афганистане. Говорил: «Там климат похож на бакинский!..» И ноздри у него раздувались.

Дед хотел, чтобы Олег стал военным и, разумеется, лётчиком. Исподволь подводил его к такому решению. Кроме рассказов о бравых сослуживцах и боевых вылетах классе в девятом заставил надеть свою отдающую нафталином парадно-выходную форму. Олег нехотя подчинился. Дед с удовольствием смотрел на него. «Полубокс бы ещё, а не эти лохмы». Тетя Ванда заахала: «Красавец!». Но ни её восхищение, ни тусклый блеск наград не произвели на подросшего Олега особого впечатления. «Не хочу, чтобы со мной поступили, как с тобой». – «А как со мной поступили?» – надменно вздёрнул подбородок дед. «Дали под зад коленом из армии». – «Олег!..» – вскрикнула тебя Ванда. Дед потемнел лицом, но ничего не сказал. В тот день он напился и кричал на всю улицу: «Прав засранец! Тыщу раз прав! Спасибо партии и правительству! Слава Родине! Да здравствует Никитка Хрущёв, сука кукурузная!..»

С Олегом после того случая дед не разговаривал несколько недель. А когда после школы, недобрав баллов, Олег не поступил в институт и пошел в ПТУ при опытном производстве КБ имени Цандера, дед только махнул рукой: «Пусть делает как знает! Его жизнь». И разговоров о военной службе больше не заводил.

К Горбачёву дед сразу отнесся с подозрением – считал, что новый генсек слишком болтлив. И ещё это родимое пятно на лбу. Как ни странно для человека его характера, дед был суеверным, верил во всякие приметы. «Мишка-меченый», или просто «Меченый» – так он прозвал Горбачёва. Там, где в действиях демократичного, располагающего к себе первого лица государства Олег видел желание наконец-то дать простому человеку почувствовать своё достоинство, позволить распрямиться и перестать быть безропотным холопом, дед саркастически хмыкал: «Этот ещё похлеще Никитки будет. Заведёт куда-нибудь, не выберемся» – «Дед, ты же поляк, гордый человек! Смотри, какие дела «Солидарность» у себя закрутила, а ты!..» – «Я советский человек, а не поляк! Пошли они со своей «Солидарностью»!.. Раскачивает Меченый страну. Везде план выполняется и перевыполняется, а продукты и водка по талонам. Скажи, зачем народ озлобляет? Чего добивается?»

Откровенно говоря, Олег и сам не понимал, почему так происходит. Чтобы купить спиртное на свадьбу, ему пришлось записываться на приём к секретарю горкома – иначе было не достать. Как-то их с Леной (они тогда только начали встречаться) дождь загнал в магазин «Часы». От нечего делать стали рассматривать витрины. Выбор был большой – от дорогих в золотом корпусе до самых простеньких, для подростков. «Какие ты мне на свадьбу подаришь?» – впервые закинула тогда удочку Лена. Она кокетливо закусила губу и смотрела искоса. «Не торопишься ли, радость моя?», – усмехнулся Олег. А когда через несколько месяцев и в самом деле пришлось думать о свадебном подарке, он решил зайти в тот самый магазин. Прежнего изобилия и в помине не было, будто водой смыло. Никак не могли все часы раскупить за это время, не такая уж большая потребность в них была у жителей Чифилёвска! А тем не менее.

С продуктами ещё хуже. Как-то под Первое мая, когда стали отоваривать талоны на мясо, тетю Ванду увезли из магазина на «скорой». Стоять ей пришлось с самого утра, в толчее и духоте она так и не дождалась своей очереди. «Это Меченый специально делает, – убеждённо говорил дед. – Кузбасские шахтёры уже бастуют. По забугорному радио передавали, Меченый может вздохнуть с облегчением. – И передразнил Горбачева: – Процесс пошёл, мать его! Главное, товарищи, начать!..» Олег полушутливо изумился: «Дед, ты что, «голоса» стал слушать?! Ты, коммунист с довоенным стажем!..» Дед не смутился: «Они хоть меру знают. А почитай «Огонёк» или «Московский комсомолец». Так только враги пишут. Хуже геббельсовской пропаганды». – «Хватит, намолчались. Пора и правду говорить» – вступился за прессу Олег. «Всё подряд обсирать – это правда?!» – «А что, мало у нас глупостей и скотства, скажешь?» – «Ни хрена ты не понимаешь! – прикрикнул дед. – Молод судить, что хорошо, что плохо». – «Ну вот! Чуть что – молодые, не понимаем!..» – «Ладно, закрыли тему. – Дед непримиримо сжал губы. Помолчал. – Сам увидишь, к чему Меченый приведет. Мы-то отжили, вас, дураков, жалко».

Непонимание отдалило их друг от друга. При Олеге дед перестал комментировать телевизионные и газетные новости. Срывался лишь тогда, когда речь заходила о войне. «Какого хрена положили под Будапештом две армии, если сейчас разрешают венграм называть нас оккупантами? За что брат погиб на Зееловских высотах? Восемнадцать лет парню, бабы не знал, ничего!.. Меченый просирает все, что кровью добыли. Лучший немец! – передергивало деда от газетных сообщений о том, что объединённая Германия так назвала Горбачёва. – Ты стань лучшим русским, иуда! Не американцы нас поставили раком – свой сдал! Зачем воевали и миллионами гибли – чтобы этот к разору привёл?!»

Особенно деда возмущала история с Хоннекером. Престарелый бывший руководитель ГДР искал пристанища в посольствах третьестепенных стран, отовсюду его гнали, не давали умереть спокойно – у Хоннекера был рак в последней стадии. «Тебе бы, скотина, такое! – свирепел дед, имея в виду Горбачёва. В такие моменты он забывал, что рядом Олег. Сочувствие деда к такому, как сам, старику было сильнее. – В гости ездил, обнимался, а сдал не за х…р!..». – «А зачем Хоннекер приказал стрелять в тех, кто хотел жить в ФРГ? Сотни людей погибли, когда пытались границу перейти» – вступался за Горбачева Олег. «Если в Москве были бы против, Хоннекер не посмел бы! Нечего на него всё валить. Мы их вот так держали! Имели право, от Гитлера спасли. Всю эту мелкую пиздобратию тоже – румын, болгар и другую шелупонь…»

На 9 Мая дед обычно ездил в Москву, в сквер у Большого театра. Там собирались фронтовики, искали своих однополчан, обнимались, пели под гармошку «Катюшу» и «Синий платочек», пробовали плясать. Дед возвращался домой пьяненький, высокомерно требовал у Ванды ещё водки, сердился, если та не давала. «Не розумеш, дурна кобета, цо то за праздник! – мешая русские и польские слова, кричал он. – Никого от всей дивизии не оставось! У прошлому року быво, зараз нет!..»

В последний раз он вернулся рано. Тетя Ванда позвонила по телефону: «Олежка, приди до нас, надо». Он с Леной и Павлушкой собирались в парк, договорились с Родимцевыми покатать молочных брата и сестру на каруселях. На недовольный взгляд жены Олег сказал: «Надо идти. Ванда просто так срывать не станет». И оказался прав. Дед с разбитым лицом лежал на диване, на спинке стула висел его разорванный чёрный китель с остатками наград. Несколько вырванных с мясом орденов лежали на столе.

«Что случилось?» – «Хулиганы в электричке напали», – тетя Ванда отвела взгляд. Олегу бросилось в глаза, как она за последнее время сдала. Даже перестала пудриться и подкрашивать губы, что делала раньше постоянно. «Не клепай на хлопцев, нормальные читатели демократической прессы! – Дед Казимир пробовал ухмыляться распухшими губами. – У тебя, говорят, много наград, ты виноват. Если бы немцы победили, мы жили бы хорошо… Стали срывать ордена. Ну, я им тоже показал!..» – «Скорую вызывали?» – спросил Олег. «Какая на х…р скорая! – возмутился дед. – Ну, побили старого дурака, пройдёт!.. Ванда, там у нас есть? День Победы всё-таки».

Однако случившееся подкосило деда, как он ни бодрился. «Скорую» вызывать всё-таки пришлось, случилось это ночью. Обширный инсульт. Тело почти перестало слушаться деда, он не мог говорить. Но воля была не сломлена. Дед упрямо шёл к цели, которую на этот раз себе поставил. Отказывался от лекарств, вырывал из вены иглу капельницы. Тете Ванде ничего не объяснял, а когда в больницу приходил Олег, показывал вверх пальцем действующей руки – туда, мол. Пора.

Вряд ли дед рассчитывал на рай, да и не верил он ни в Бога, ни в чёрта. Когда после его смерти Олег вспоминал этот направленный вверх сухой стариковский палец, то невольно думал: если дед и имел в виду небо, то лишь как место, куда ушли его боевые друзья, морские лётчики. Он хотел опять оказаться там, где свои словечки и подначки, где хорошее это хорошо, а плохое – плохо. Закончилась эпоха, а в новом времени дед Казимир был чужой.

Олег ловил себя на мысли, что объясняет жест деда слишком патетично и красиво. Но что все наши оценки перед лицом смерти?