Многое в Прилепино до сих пор было Шляхтину непривычно. Например, «вахта». Так здесь называли КамАЗ с оранжевого цвета утеплённой будкой – он выполнял роль автобуса.

Забираться в него нужно было по лесенке – пожилым, особенно женщинам, это было тяжело, сзади их обычно подсаживали. Зато внутри «вахты» было тепло при любой температуре на улице – из-под переднего сиденья шёл мощный поток горячего воздуха. Правда, тепло становилось не сразу, первые километры зимника дизель только нагревался. Но потом пассажиры оба часа езды до города изнывали от жары, некоторые даже снимали верхнюю одежду.

Шляхтин сразу сел подальше от печки. На задних сиденьях трясло, холод промерзшего за ночь дерматина проникал сквозь брюки и бельё, но лучше уж это, чем жара. Время от времени открывалась дверца, снизу за поручень хваталась рука, затем показывалась голова, а потом и целиком вырастал новый пассажир. Поднявшиеся в будку здоровались редко – здесь, как Олег заметил, здороваться не было особенно принято.

Ещё нет и семи, а уже светло. С конца января день стал на глазах прибывать – и намного быстрее, чем в Чифилевске. Там в это время Шляхтин добирался до своего «почтового ящика» в темноте, а здесь – пожалуйста, уже отчётливо видны труба котельной, ближний от дороги дом с окнами, затянутыми целлофаном, чтобы не дуло, лайки, провожавшие уезжающих хозяев. Оттого, что вокруг светло и заря широко раскинулась на востоке, даже дремать, как обычно утром в «вахте», не хотелось.

В очередной раз распахнулась дверца, и с улицы закинули тяжёлый мешок. Судя по всему, со щукой – мороженая рыба постукивала в мешке, как поленья. Потом показался Витька Сухих, чисто выбритый, в новом пуховике.

– Все из города везут, а ты в город, – пошутил кто-то не выспавшимся сиплым голосом.

– Так чё мне на других смотреть… – Трезвый Витька хмуро огляделся, прикидывая, где пристроить мешок, чтобы за дорогу щука не оттаяла и не потекла.

– На продажу?

– Ну.

– А то в деревне покупателей нет. Я бы у тебя взяла.

– Есть покупатели, да не те.

– Смотрите на него, разборчивый какой!..

Перед самым отправлением в «вахту» поднялся участковый.

– Здравствуйте, – вежливо поздоровался он.

Это был где-то его, Шляхтина, возраста молодой мужчина с аккуратно постриженными усами и с армейской планшеткой в руке. Участковому ответил одинокий женский голос. Милицию в Прилепино не жаловали. Олег тоже нежности к этой структуре не испытывал, но подумал, что так относиться к человеку только из-за формы нельзя. Мужик, похоже, неплохой. Он хотя и заставил Эдика переписать заявление так, как у них полагается, но всё же принял. Похоже, в душе даже посочувствовал.

– Идите сюда. – Шляхтин поднял руку, привлекая внимание участкового. – Есть место.

Тот, секунду поколебавшись, ответил:

– Там трясёт. – И опустился на сиденье в передней части салона. Как раз посередине между ним и Витькой Сухих.

«Может, он прав, – подумалось Олегу. – Чтобы не упрекнули в необъективности. Здесь всё замечают».

В «вахту», живо поглядывая по сторонам, поднялся Геннадий. Подражая голосом Ельцину, заговорил:

– Россияне! Прошу обратить внимание на объявление!.. – И ткнул пальцем в красочную наклейку в торце салона. – Для слабовидящих и близоруких зачитываю. Землю – крестьянам, фабрики – рабочим, деньги – водителю! Так что, россияне, обелечиваемся!..

В «вахте» заулыбались, принялись разглядывать недавно появившуюся наклейку с профилем Ленина и процитированными Геннадием словами. Женщина, которая была готова купить у Витьки Сухих щуку, неопределённо хмыкнула:

– Ничего народ не боится…

С работников жилищно-коммунального отдела, к которым относился и сам, Геннадий денег за проезд не брал. Но к Шляхтину всё-таки подошёл. Наклонившись, зашептал:

– Думал, мент сядет в кабину, спросил бы, как с заявлением. А бабка Болдырева первая впёрлась, не гнать же… – И Геннадий быстрым движением поправил шапку, то и дело сползающую с лысой головы.

Участковый наезжал в село нечасто. За ним было закреплено ещё несколько вахтовых посёлков неподалёку от нефтяных месторождений. Так что приходилось ловить момент. Шляхтин сказал:

– Я сам спрошу.

Сразу за последними домами начинался чёрный еловый лес. Давно не было ветра, и лапы опустились под тяжестью снега, делая высокие ели узкими, похожими на острые пики. Довольно часто лес отступал, тогда по обеим сторонам распахивалось заснеженное пространство с редкими худосочными деревцами – болота, догадывался Шляхтин. По ним только зимой и можно было ездить, когда они промерзали. Олег слышал, летом и ранней осенью до города долго и нудно нужно добираться на катере по петляющей реке. Сам он прилетел на вертолёте – другой возможности попасть в Прилепино в октябре не было. Заглушая в себе беспокойство – как-то встретит Эдька, ведь явится незваным, даже не предупредил, – Олег с удивлением смотрел сверху на непривычно ранний снег, на деревья, росшие прерывистыми дугами, напоминавшими части огромных концентрических кругов, расходившихся из неизвестного центра. Тогда ещё подумалось: может, в здешних краях тоже что-то вроде Тунгусского метеорита упало?.. А что, ведь Сибирь.

Порой зимник петлял по горельникам. Жутковато тянулись вверх чёрные стволы без ветвей. «Сколько сухих дров пропадает!» – подумалось Шляхтину. У них с Афанасьичем намечался топливный кризис – запасённые с осени дрова не были рассчитаны на две печки.

– Добрый день. – Шляхтин решительно подсел к участковому. Место рядом с ним никто так и не занял.

Участковый, повернув голову, кивнул. По лицу было видно, что он знает, о чём сейчас заговорит Шляхтин и готов ответить на любой вопрос, входящий в его компетенцию.

– Как там с заявлением Коковихина?

– Работа практически завершена. С подозреваемого Сухих сняты все необходимые показания.

Олег хмыкнул:

– Подозреваемый…

– Таков порядок. Пока суд не установит его вину, он подозреваемый.

– И где сейчас заявление?

– Все материалы переданы в отдел внутренних дел.

– Дальше суд?

– Да. Если начальство решит, что всё сделано как надо.

Боковым зрением Шляхтин отметил, что Витька на своём сиденье подобрался, стараясь за шумом мотора разобрать, о чём они говорят. Участковый, казалось, не обращал на Витькину заинтересованность внимания.

– Есть ещё вопросы?

– В общем, нет. – Олег уже приподнялся, чтобы вернуться на место, но неожиданно для себя спросил: – Вы в армии в каком звании были?

Участковый удивлённо вскинул глаза.

– Капитан. А почему вы решили, что я из армии?

Шляхтин пожал плечами.

– Газеты пишут, сейчас многие из армии увольняются. Не хотят против собственного народа воевать. Как возле Белого дома.

Участковый отвёл взгляд, ничего не ответив. Никакой реакции.

В город Олег ехал по делу. Нужно было закупить для ЖКО разной мелочёвки по электрической части – розеток, патронов, предохранителей. Запас провода для внутренней проводки тоже подходил к концу.

Высадив на автостанции пассажиров, они с Геннадием принялись колесить по выросшему на нефтяных дрожжах городу. Он наполовину был ещё барачным, деревянным, но центр уже заполняли высокие белые многоэтажки. Под стать были и улицы – широкие, как проспекты где-нибудь в Москве или Питере. То ли всё здесь шло ещё по инерции, то ли корёжащие страну реформы миновали здешние места, но строился город с размахом. Это вызывало смешанное чувство уважения и неприязни.

– Что ты скажешь! – сокрушался Геннадий, когда в очередной раз оказывалось, что нужного магазина на прежнем месте нет. – Отличные «Электротовары» были, перед Новым годом микроволновку с Галиной покупали. Куда что девается!..

Видно было, ему перед Шляхиным неудобно – старожил здешних мест, а города, получалось, толком не знает. Перебравшийся в кабину Олег поглядывал на его сосредоточенный профиль. После спокойного Прилепино Эдькин зять, похоже, чувствовал себя на городских улицах неуютно. Подавшись вперед, он обеими руками держался за баранку.

– Торговля, смотрю, у вас нормально живёт, – попробовал ободрить его Олег. – Расширяется, раз на новые места переезжает.

Геннадий будто не слышал.

– Обидно, я ж город сам строил, срок в колонии рядом тянул!.. – Он не отрывал взгляда от дороги. – Все время чё-то меняется, чё-то по-другому. Привыкать не успеваешь.

– У вас хорошо. Не то что на большой земле.

– Ну! Бабки у народа имеются. На большухе, говорят, нищета…

Наконец, купили всё, что было нужно. Заехали в больницу. Оксана спустилась в вестибюль бледная, с кругами под глазами. Однако голос у неё был бодрый:

– Как там мои девки? Эдька ещё на костылях? – Она плотнее запахнулась в махровый халат, достающий ей почти до пят.

– Не бери в голову, всё нормально. Эдька скоро плясать будет. – Геннадий преувеличенно бодро улыбался.

– Скажи, пусть позвонит. Совсем про жену забыл, плясун… Галя винегрет передала? Я просила.

– Держи. Вот ещё апельсинов купили… Когда домой отпустить обещают?

– А кто их знает! Боятся осложнений.

Все трое чувствовали себя скованно. Если бы здесь была Геннадиева Галина, было бы по-другому. Не станешь же говорить с Оксаной о её несчастье – выкидыше. Есть грань, о чём можно мужикам с женщиной говорить, о чём – нет. Так что попрощались с Оксаной они довольно быстро, почти с облегчением.

Возвращаться в село «вахте» предстояло в пять часов, и Шляхтин, пока ещё было время, попросил подбросить к редакции. Она находилась на окраине города, как говорили здесь, в промзоне. Олег в редакции уже несколько раз бывал и кое с кем успел познакомиться.

Ничем не примечательную дверь он открыл, немного волнуясь. Ему казалось, что на всём в редакции была особая печать. Комнаты как комнаты, вытертый линолеум, довольно обшарпанные столы. Внешне заурядные люди курили на лестничной площадке, ходили по коридорам, перекидываясь малозначащими словами – всё, как в какой-нибудь конторе жека. Но то, что в редакции думали и писали, расходилось в тысячах экземпляров, получало самостоятельную жизнь. Быть может, более реальную и важную, чем та, что существовала на самом деле.

– Заходи. – Виктор Дарьин, заместитель главного редактора, выключил диктофон. Он поднялся навстречу и протянул руку. – Как Прилепино поживает? Привез что-нибудь?.. Привози и присылай, материалов из района не хватает.

На самом Дарьине лежала как бы двойная печать. Он был не только известным в здешних краях журналистом, но и депутатом расстрелянного Верховного Совета. Газета довольно часто печатала его материалы о том, как всё происходило. Первое, что Олег делал, раскрывая районку, это искал статьи Дарьина.

– Ты только послушай. – Саркастически улыбаясь, Дарьин включил диктофон и отошёл к окну. – Как люди чувствуют конъюнктуру, позавидуешь!..

Мужской голос раздумчиво говорил о том, что баррикады – плохое место для творца. Портится зрение. Ты уже видишь мишень, а не человека с его божественной, непонятной и загадочной сущностью. Наше общество ещё очень плохо, ещё очень медленно встраивается в глобальную интеллектуальную систему. Мир давно уже мыслит в других категориях, нет безоговорочно правых и безоговорочно неправых. Петр Великий был жесток, сотни тысяч людей погибли, возводя Петербург. Но ведь остались великолепные образцы архитектуры, непреходящие шедевры. Это лучший памятник строителям Петербурга, запечатлённый в камне след их жизни, которая сама по себе могла мало что значить.

– Кто это? – тихо спросил Шляхтин.

Дарьин, не останавливая записи, вполголоса назвал имя известного художника, тоже недавнего депутата Верховного Совета.

– Привозил в город свою выставку, горсовет оплачивал. Чёс по городам и весям, на особняк в Швейцарии зарабатывает… Ты дальше, дальше слушай! Сейчас самое интересное.

Известный художник говорил об ошибочности расхожих стереотипов. Кто Савва Морозов или его тезка Савва Мамонтов? Коммунисты их считали фабрикантами, эксплуататорами. А сколько полезного оба сделали для русской культуры! Или тот же купец Третьяков. Мир сложен, всё в нём переплетено и взаимосвязано. Старая система представлений рушится и крошится, новая ещё не родилась, есть какие-то догадки, предположения, но в действительности будущая реальность не только дальше нашего знания, но и дальше нашего воображения…

Известному художнику недавно рассказали потрясшую его до глубины души историю. Ребята, школьники, отправились в экспедицию по местам боёв – кажется, в Брянской области. Это было ещё при коммунистах. Нашли не захороненные останки. Похоронили их, как полагается, с почестями. Потом оказалось, что это были немецкие солдаты. Так что бы вы думали? Отряд разогнали, директора школы исключили из партии. Дикость? Однозначно! Жизнь человека самоценна, немец ли это, русский, казах или англичанин. Человек погиб, прекратила существовать целая вселенная…

– Ну и так дальше! – Дарьин выключил диктофон. – Хорош, правда? Общечеловеческие ценности! Болтая о них, Союз развалили. Сейчас за Россию взялись… Я ему отвечу! Жаль, не успеет прочесть, уедет.

Олег решился не сразу:

– Кое-что он правильно говорит.

– Что именно? – живо повернулся Дарьин.

– Дико живем. С человеком у нас никогда не считались и не уважали. Ни при царе, ни при коммунистах, ни сейчас. Это нормально, что через столько лет не все солдаты похоронены?..

Дарьин терпеливо улыбнулся:

– Приманка, неужели не понимаешь? Сама по себе правда – приманка. О ней начинают говорить, когда выгодно. Горбачёв на этом перестройку провернул!.. А насчёт Мамонтова и Морозова, так прибавочную стоимость никто не отменял. Чтобы они могли меценатствовать, дети фабричных рабочих недоедали. О фашистах не говорю – их никто на нашу землю не звал. Для меня не всё равно, кого с почестями хоронят!..

Наверно, это было правдой – то, что говорил Дарьин. Но Шляхтина в интервью больше задело другое. Слишком легко именитый художник отдавал человеческие жизни за красоты Петербурга. Если уж говорить об этом городе, то Олег считает, что и блокада, которую так героизировали в советское время, того не стоила. Позволь жителям покинуть осажденный город, таких жертв не было бы. Свои не выпускали из Ленинграда, свои, сейчас из этого уже не делают тайны!.. А главное, что и красоты архитектуры не вечны. Так стоят ли они человеческих жизней? Получается, шило на мыло, даже если жизнь людей сама по себе бессмысленна.

Но сказать всё это Дарьину Олег не успел. Тот взглянул на часы.

– Извини, старик, надо идти. – В его лице появилось нечто официально-отстранённое. – Сейчас планерка, главный редактор будет цэу давать… Где материал про дебошира, о котором по телефону говорил? Напечатаем однозначно. А вообще-то больше упор делай на социальные проблемы, на отношение народа к режиму. А кто из деревенских хороший, кто плохой… Нужно, конечно, но не это сейчас главное. Ну, бывай.