У калитки Коковихиных Шляхтин столкнулся с главой сельской администрации Виталием Николаевичем. Судя по всему, старший из братьев Сухих только что побывал у Эдика. Плотный мужчина лет сорока протянул Олегу руку, широко заулыбался:

– Проведать бывшего сослуживца?.. Это дело, это правильно, друзей забывать нельзя. Вас как по отчеству?

– Не заслужил по отчеству.

– Не скажите. На работе о вас хорошие отзывы, и вообще. Вы бы зашли как-нибудь, есть что для газеты рассказать о работе администрации. А то ведь как? Люди только претензии привыкли предъявлять, никак после перестройки остановиться не могут. А хорошего не замечают.

– Можно зайти, – сказал Шляхтин. Он не мог привыкнуть к вниманию, с которым к нему относились в Прилепино как внештатному корреспонденту. – Было бы только о чём писать.

– Об этом не беспокойтесь. Не один же негатив кругом, хорошего тоже хватает.

Олег легко, с необязательным видом кивнул. Ступивший несколько шагов от калитки Виталий Николаевич вдруг обернулся:

– Пребывание продлили? Вы ведь у нас не прописаны? В смысле, регистрацию по месту жительства не прошли?.. Продлите, наш участковый за этим внимательно следит. Зачем вам неприятности?.. – И Виталий Николаевич опять широко, доброжелательно улыбнулся.

Эдик сидел перед телевизором. Он неловко, стараясь не потревожить ноги, повернулся на чмокнувший звук утеплённой, оббитой дорнитом двери. Рядом стояли его костыли.

– Непрост, смотрю, ваш глава! С подходом, – сказал, снимая куртку, Шляхтин. – Прописка, то да сё. Намекает, что завишу от него… Ты как?

– Вроде нормально… А чего ты хочешь, он лет десять рыбоучастком командовал. А мужики там такие, без подхода нельзя – пошлют… Чего стоишь, проходи.

Шляхтин снял недавно купленные унты, с удовольствием пошевелил пальцами.

– Жаркие… Правда, что Виталий Николаевич сам себя на главу выдвигал? – Приглаживая ладонями волосы, он ступил на Оксанино произведение, широкий, в полкомнаты, половик, сплетённый из разноцветных лоскутов. – Без комплексов, видно, мужик!..

– Ну. Говорит, вы на моё прошлое внимания не обращайте. Любая власть нуждается в руководителях, что советская, что новая. Лучше буду я, свой, чем пришлют кого-то… Родня, понятно, поддержала – Сухих полсела.

– Вот и посадили их себе на шею.

Эдик помолчал, поправил костыли. Чувствовалось, что-то не даёт ему покоя.

– Он ещё ничего, самый толковый среди них. Говорят, даже по молодости в драки не лез, как другие братовья… Чай будешь?

– Сиди. Чего он заходил?

Эдик взглянул чуть ли не виновато:

– Говорит, летом будут ремонтировать наш дом. Вроде как очередь подошла… Оксанка сколько раз ходила в администрацию, всё отказ. А тут… Чего вдруг?

Шляхтин усмехнулся:

– Началось. Альбина угрожает, этот умнее… Ты случайно заявление у участкового не забрал?

– Да ты что! Я Витьке не прощу.

– Правильно.

По телевизору выступал Ельцин. Представительный, с тщательно уложенными седыми волосами, в длиннополом кашемировом пальто, он стоял среди толпы, внушительно говорил, по обыкновению аффектированно, почти карикатурно напрягая губы. Маленькие заплывшие глазки казались злыми. Его окружали такие же, как он, рослые охранники с неподвижными лицами и быстрым взглядом. Рядом стояли какие-то простоватые тётки, ловили каждое слово Ельцина, благостно улыбались.

– Не могу смотреть, выключи!.. «Шта», «памашь», – передернуло Шляхтина. – Убийца!..

Он сделал несколько шагов по разноцветному половику. Пол под ногами ощутимо покачивался.

– Играет, – сказал Шляхтин после паузы. Ему было неловко за свою вспышку. – Отвык, сколько уже у вас не живу…

– А чего ты хочешь, – с готовностью подхватил Эдик, откладывая в сторону пульт. Он тоже рад был перевести разговор на другое. – Лаги прогнили, я хотел сам сменить, но тогда надо срывать полы. Возни до хрена. Домик-то не мой, сельсоветовский, пусть они и ремонтируют.

Олег взял со стола альбом в бархатной обложке.

– Дембельский?

– Ну. Телевизор надоел. Девчонки в школе, делать нечего – листаю…

На первой странице альбома значилось ровное, через трафаретку выведенное: Клатови 1984–1985. Дальше фотография Коковихина во внутреннем наряде. Стоит, как полагается дневальному, у тумбочки со штыком от АКМ на поясе. Сразу видно, «дух» – хэбэ не обмято, глаза испуганно уставились в объектив… А вот ребята дурят, надели костюмы химзащиты, изображают пьяную драку. Наверно, кто-то из земляков был дежурным по роте, открыл в отсутствие старшины оружейку и выдал костюмы. Сам прапор Малетин никогда не разрешил бы… Спортзал, он, Шляхтин, в гимнастёрке распояской показывает удар пяткой, Эдька внимательно смотрит. Лицо преданное, бесхитростное. Когда сделана фотография, понять трудно… Новый год, ёлка в ленкомнате, Эдька играет на баяне. Блестят за спиной игрушки и серебрится канитель, Коковихин смотрит открыто, радостно – такого бы брата…

Эдька обратил на себя внимание Шляхтина странным поступком. Вместе с парнями своего призыва он тогда только-только попал во взвод. И сделал то, чего от «духа» никто не ожидал. Находясь в кухонном наряде, забрался вечером в хлеборезку, набрал сахара, масла, белого хлеба и всё это принёс в казарму. Он не стал отпираться, когда его уличили в воровстве. Оказалось, даже хотел, чтобы это произошло. Свой поступок Коковихин объяснил так: на хлеборезке плохой замок, в неё многие лазят, воруют масло и сахар. Он хочет, чтобы прапорщик, заведующий солдатской столовой, поставил настоящий замок. Он ему как-то сказал об этом, но прапорщик стал ругаться, скомандовал: «Кругом марш, засранец! Не твоё дело». Так что иначе было никак. А ещё лучше, если дело дойдёт до командира части.

Шляхтин не знал, доложили полковнику о случившемся или нет, но замок на хлеборезке действительно вскоре висел другой. Эдьку тем не менее наказали. «Значит, решил пожертвовать собой ради общего блага?» – подколол Шляхтин. Ему, замкомвзвода, старшина приказал отвести Коковихина на «губу». Он с интересом посматривал на необычного парня. «Так воровали же, товарищ старший сержант! – словно удивляясь непонятливости, сказал «дух». – Кто-то должен набраться смелости!..»

А вот ребята сидят в курилке вокруг вкопанной в землю металлической бочки, щурятся то ли от сигаретного дыма, то ли от солнца… А эта фотка у него есть. Они в увольнении, памятник какого-то чешского короля на коне, на его фоне – он, Власта и Коковихин. Рядом с Коковихиным была подруга Власты, но здесь она отрезана – наверно, работа ревнивой Оксаны.

Шляхтин всматривается в милое Властино лицо, на минуту задерживает дыхание. Может, дурак, что прятался, не хотел, чтобы Власта приехала в Чифилевск, видела их жизнь?.. Любовь у них была настоящая, ничего похожего к другим женщинам Олег не испытывал. Сейчас-то наверняка Власта замужем, дети, муж, который не стесняется, что сантехник или станочник на заводе. Как не стеснялся своей работы Властин отец, продавец рыбного отдела в местном гастрономе. Отутюженный белый халат, очки в золочёной оправе, сачок в крепких руках – Власта его как-то Олегу показала. Внимательный взгляд, готовность дружелюбно подсказать и выполнить пожелание покупателя. Профессор. На Черномырдина похож. Почему у нас не так?..

– Я первое время по армии скучал, – сказал Эдик.

– Не рад был, что к Оксанке вернулся?..

Коковихин был единственным во взводе женатиком, Оксана окрутила его ещё до армии. Ребята постоянно Эдьку по этому поводу подкалывали.

– Да нет, рад. Но всё равно… А это, когда тебя уже в Союз перевели. Я в госпитале лежал с аппендицитом.

– Насыщенная у тебя жизнь была в моё отсутствие, товарищ лейтенант! – Олег усмехался, рассматривая фотографию Эдика в свободной байковой куртке и таких же штанах.

– Ага, лейтенант! Так рядовым и уехал на дембель.

Тоже по-дурацки вышло. Не дали бдительные особисты дослужить со своими парнями. И от Власты оторвали. Ему тогда стукнула идея присваивать звания. Этакий теневой кабинет лейбористской партии, общество вольных каменщиков. Командиру их роты он присвоил звание полковника и назначил командовать частью. Прапорщика Малетина разжаловал в ефрейторы. Некоторых офицеров роты повышал в звании, некоторых понижал – в зависимости от того, кто чего, по его мнению, стоил.

Конечно, офицеры об этом не знали. Знали ребята, которым Олег тоже раздавал звания. Поначалу было забавно наблюдать, когда один рядовой распекал другого: «Как стоите! Почему не приветствуете старшего по званию?!. Кругом! Строевым шагом!..» Вскоре Олег понял, ребята не догадываются, для чего он это всё придумал. Для них вроде как игра и возможность показать власть. А он хотел другого – чтобы каждому по заслугам, чтобы было справедливо и честно. В конце концов кто-то стукнул, всё стало известно первому отделу. Особисты решили, что в части готовится переворот, а рядом НАТО. Стали копать. Ничего серьезного не накопали, но на всякий случай Шляхина и ещё нескольких ребят, его «заместителей», из Чехословакии перевели дослуживать в Союз.

Сейчас-то Олег понимал, что повезло. Во времена службы деда Казимира вольные каменщики клатовского разлива получили бы сроки. Это в лучшем случае. Подпольная организация в воинской части – можно и так было их игру рассматривать.

– Знаешь, мне этот Виталий Николаевич… – заговорил Эдик. – Беспокойно как-то. То слышать не хотел о ремонте, а сейчас…

– Все нормально. Он купить тебя хочет, ты это должен понимать.

– Я понимаю.

– Ну и не поддавайся.

– Так мы с Оксанкой… – Эдик не договорил.

Снова чмокнула обитая дорнитом дверь. Шляхтин и Эдик повернули головы. На пороге, не двигаясь, стояла Галина.

– Только что в больницу звонила… – Эдикова сестра замолчала. – У Оксаны выкидыш.