И всё-таки он не выдержал, сорвался. Случилось это позже, когда уже миновали Казань с её хорошо просматривающимся из вагона кремлем, когда на неприметной станции сошла та молодая женщина с дочерью Асей. «Дядя, до свиданья!..» – радостно закричала в открытую дверь купе девчонка. Мать с большой сумкой в руках, которую она в узком вагонном проходе подталкивала впереди себя бедром, сурово одернула: «Не останавливайся!» и прошла к тамбурной площадке, даже не взглянув в его сторону.

Он почти не заметил их. Ночью спал плохо, хотя любил, чтобы стучали колеса, чтобы переговаривались в тишине сонных станций рабочие с молотками на длинных ручках, любил торопливый звон проносящихся за окном переездов. В обычное время было во всём этом уютное, милое, из детства, когда с мамой и её мужьями ездили из Куйбышева к деду Казимиру в гости. Сейчас по кругу опять и опять шло то, о чём старался не думать днём. Огромная толпа на перекрёстке Калининского проспекта и Садового кольца, угрожающе орёт в мегафон милицейский чин в каске и куцей шинели, издевательские слова Родимцева рядом: «Зря боится, эти не полезут, эти на шоу пришли посмотреть!..»

Он ворочался, стонала вместе с тонкой перегородкой вагонная полка, мял подушку, стараясь устроить удобней. Несколько раз поднимался и выходил курить в тамбур, остро чувствуя тоску и одиночество в куда-то несущемся в темноте громыхающем вагоне, возвращался в купе обратно. Стоило лечь – внизу справа огромная раскрытая книга бывшего СЭВ, здание Верховного Совета не разглядеть, но остро осязаемы идущие оттуда тревожные токи. «Мы с лекций сорвались, чего там ловить…», «Прикинь, мент на эсэсовца похож…», «Отвечаю, Ельцин надерёт жопу чечену, у него всё схвачено…», «Пиво где брали? Чё так дорого?..», «Короче, одни козлы на других поперли…», «Какой на фиг колхоз, сейчас не посылают!..» – реплики ребят студенческого вида с откупоренными бутылками пива в руках. Это уже на высоком крыльце кинотеатра «Октябрь», откуда лучше видно. Лица у ребят молодые, свежие, радостные. Рядом парни постарше, мужики. Эти больше молчат. Сдержанные разговоры о снайперах, засевших на крышах и верхних этажах. Зачем все это Ельцину надо, у него полномочий больше, чем у американского президента. С парламентом работают, а не берут в осаду. Клинтон, например, договаривается, Буш тоже договаривался. «Здесь не пройти, – зло цедит Родимцев и, пригнув голову, по-волчьи озирается. – Айда к метро, к «Краснопресненской». Там с тыла попробуем!..». Вид у него непреклонный, узкие губы сжаты, побелели. Женька! Они ещё не понимают, во что ввязались, примчавшись из своего Чифилевска. Время слов, упрёков и обвинений закончилось. Всё начиналось всерьёз, беспощадно. Где теперь твоя душа, Родимцев?..

Не выдержал он потом, за Свердловском и Тюменью, а в тот день ещё держал себя в руках. Ближе к обеду в купе появился странный человек в чёрной одежде. Он не выспался, всё было тускло, неинтересно, но этот молчаливый непонятный мужчина заставил исподволь присматриваться к себе. Действительно, странный. Отвечал на вопросы, если спрашивали, но сам первым не заговаривал. Немолодой, однако с длинными волосами, перехваченными на затылке резинкой. Аккуратная борода с пробивающейся сединой. Переодетый фээсбэшник?.. Не такая он большая птица, чтобы подсылать агентов. Для таких, как он, достаточно омоновца с дубинкой или снайпера (Родимцев!), неизвестно откуда посылающего смерть.

Некоторая отчуждённость, соблюдение границы между собой и другими заставляли думать, что это священник. Но не обычный – почему-то было ясно сразу. Раввин?.. Тогда где знакомые по анекдотам пейсы? Опять же свиной окорок, который этот человек с удовольствием ел, разложив снедь на откидном столике, пища явно не кошерная. Старообрядец?.. К таким мыслям подталкивали книги, неторопливый Мельников-Печерский, Заволжье – в армии читал. Наверно, до сих пор сохранились эти люди. Немногие из всего народа, кого власть не подмяла, как ни старалась, как ни ставила раком.

– Вы старообрядец? – напрямую спросил он, увидев, как попутчик после еды перекрестился двумя пальцами.

Тот спокойно, не удивившись бесцеремонности, ответил:

– Да, мы старой веры, истинного благочиния. – И принялся аккуратно убирать еду в целлофановые пакеты, а свиной окорок тщательно завернул в фольгу.

Он истосковался по серьёзным, выходящим за пределы обыденности разговорам, и потому сказал:

– Любая религия – это идеология. А идеология становится силой, когда у неё много сторонников… – И замолчал, ожидая реакции.

Попутчик сидел молча, никак не выражая своего отношения к сказанному.

– А какие могут быть сторонники, если служба идёт на непонятном языке? – продолжал он, привычно заводясь. – В Европе давно уже служат не на латыни, а на языках своих стран. У вас тоже на древнеславянском, как в официальной церкви?

– С Богом надо говорить на его языке, – не сразу ответил старообрядец. – Мирской язык, где ложь и сквернословие, не должен касаться Божьего слуха.

– А как же понять, что сказано в молитве или, например, в проповеди, если не знаешь древнеславянского?

Старообрядец посмотрел ясным взглядом.

– Я тоже не понимал, когда ребенком был. А всё равно родители в молельный дом водили. Потом как-то сразу понимать стал, суть Божьего слова мне открылась.

– Количество перешло в качество, – хмыкнул он, а сам подумал: «издевается». Однако сдержался. Этот человек был достоин уважения за одну только стойкость. По-настоящему она была разве что у ранних христиан да революционеров. Собственно, первые христиане и были революционерами.

Хотелось продолжать разговор, отвлечься от больного, саднящего. И он спросил о том, во что не верил, но о чём на исходе тысячелетия много говорили, в том числе в газетах и по телевидению – о предсказанном Библией конце света. Ему была ясна подоплека подогреваемого СМИ интереса (отвлекают, сволочи продажные, внимание от происходящего в стране скотства!), но хотелось поговорить с незаурядным человеком, хотя бы на время избавиться от бессильных убивающих мыслей.

– Не надо бояться конца света. Он не такой, как понимает человек слабым умом своим. Спаситель сказал, конец света придёт незаметно, как незаметно приходит весна.

– Весна!.. Весна – хорошее. А конец света – это конец всему, жизни – разве хорошо? – Он с досадой чувствовал, что слова звучат легковесно, глуповато, и злился на себя.

Старообрядец не стал ничего говорить, опустил глаза, губы его едва приметно зашевелились – надо полагать, молился. В Свердловске его встретили, в вагон вошёл крепкий молодой мужчина, почтительно поцеловал старообрядцу руку. «В здравии ли добрались, наставник?.. Машина ждёт вас». Легко подхватил багаж, двинулся следом за священником.

Конечно, не стоило идеализировать, наверняка и среди старообрядцев всякого дерьма хватает – человеческую природу не переделать. Но он всё равно проводил попутчика и встретившего его мужчину завистливым взглядом. Крепкие люди, сохранили веру в себя, в свою правоту, если столько времени не сдаются.

Жаль, жаль, мало таких!