– Ты уже?

– А ты разве не понял?..

– Скорострелка однако!

– Мог бы привыкнуть. – Чувствовалось, Ольга в темноте улыбается.

– Тогда держись.

Женщина негромко хохотнула:

– Напугал!..

Шляхтин опёрся на локти, с нарастающей звероватой силой ударил бедрами. Ольга сосредоточенно, молча принялась помогать, подаваясь навстречу. Кровать отчаянно заскрипела. Шляхтин взял в ладони её мягкое полное лицо, коротко застонав, прижался губами. Сорокалетних женщин у него ещё не было. Это, наверно, правда – самая сладкая вишня та, что подвялена солнцем.

– Разбудим Афанасьича…

– Переживёт!

– Развалим избушку… – вполголоса, со смешком заводила Ольга.

– Хрен с ней!..

– Положи сюда руку… Ага, сюда.

– Развратница.

Потом лежали молча. Возвращались на свои места светлое пятно печки, крест незанавешенного окна. Опять стало слышно, как стучит будильник на столе.

Шляхтин в полудрёме, расслабленно думал, как это странно – немолодая посторонняя женщина с густыми мужскими бровями вдруг становится близким, почти родным человеком. Конечно, это не Власта, которую он не может и никогда не мог представить в постели, хотя армия, женщину хотелось до муки, до смертной тоски. Сравнения с Властой никто не выдерживает, ни бывшая жена, ни другие женщины, но всё равно покой и умиротворённость оттого, что Ольга здесь, лежит рядышком, что ощущает её бедро и полное плечо.

Наплывало совсем странное, диковатое: внешность, оболочка мешает, она разделяет людей, их единую, общую для всех сущность. Эта сокровенная сущность разбита на кусочки и замурована в разные тела. Почему люди не одно большое целое? Было бы правильно – гармония, счастье…

– Курить хочешь? – Ольга, задев тяжёлой грудью, потянулась к столу, взяла пачку сигарет. Огонёк зажигалки рельефно высветил её лицо, показавшееся в его свете крупнее обычного. Она раскурила сигарету, протянула Шляхтину, закурила сама. – Олег, ревновать не будешь?

Понемногу возвращаясь в себя, он вяло поинтересовался:

– Есть причина?

Ольга хмыкнула, помолчала, решая, говорить или нет.

– Вы, мужики, в такие моменты как маленькие дети. Прижала бы к себе и жалела.

– Многих пожалела?

– Ну вот, ревнуешь!.. – всплеснула руками Ольга. – Тяжело с вами, молодыми.

– Зато, наверно, хорошо – можно до упора… – Шляхтин затянулся, медленно выдохнул дым. Серьёзным голосом добавил: – Что мне ревновать? Ты взрослый человек, я взрослый человек. У каждого была своя жизнь.

Ольга ничего не сказала. Шляхтин поднялся, шлёпая босыми ступнями, прошёл к печке и открыл дверцу. В лицо ударило сухим, сводящим кожу жаром, по раскалённым углям сновали голубые огоньки. Малиновый отсвет топки волшебно отразился на стене.

– Ещё дров подбросить надо. За ночь избушка выстынет… Вставай, чаю попьём. Что-то мне есть захотелось.

Ольга, белея телом, тяжело села на кровати, коротко, понимающе засмеялась:

– Это уж само собой!.. Я пирог со щукой принесла, посмотри в пакете. Афанасьича позовем? Хозяин всё-таки.

– Ты на любовь втроём намекаешь?

– Ну тебя!..

С Ольгой он познакомился в клубе, когда отмечали Новый год. Шляхтин ещё не знал здешних обычаев и удивился, когда в половине двенадцатого люди стали подниматься и уходить, хотя висевшая на двери клуба программа обещала веселье до утра. Он поднялся тоже. Возвращаться к Коковихиным не хотелось – чувствовал, что мешает. Эдик и Оксана ничего не говорили, но радушия, которое было в первое время, поубавилось. Это и понятно – чужой в семье. Лена, бывшая жена, тоже начинала нервничать, когда приезжавшие в отпуск Коковихины задерживались больше чем на неделю. «Подумаешь, служили вместе!.. Совесть надо иметь».

Шляхтин вышел из клуба, остановился на утоптанном снегу, достал из кармана сигареты. После праздников нужно будет искать жилье, это ясно. С работой Эдик помог, а вот с жильём сложнее – не город. «А я всё думаю, кто мой новогодний стол украсит? Вот он, попался!.. – Перед Шляхтиным появилась подпившая женщина в распахнутой дублёнке. Даже в небогатом свете лампочки над входом в клуб бросались в глаза её густые чёрные брови. Рядом стояла ещё одна женщина, скованно улыбаясь, она дёргала первую за рукав, пошли, мол, не задерживайся. – Не, без мужика не пойду, мужик нынче в дефиците!.. – Первая женщина по-свойски, грубовато подхватила Олега под руку. – Всё, забито, мой!..».

Она больше притворялась пьяной, чем была на самом деле, и Шляхтин решил подыграть: «Украшать стол, это как – в виде жареного поросёнка? С зеленью в зубах?.. Я не согласен!» Женщина захохотала: «О, наш человек, с юмором!.. В самом деле, пойдёмте. Встретим Новый год – и обратно в клуб. Чего молодому неженатому скучать?».

Минут через десять они уже оббивали от снега ноги возле одного из приземистых бревенчатых домов. Когда вошли внутрь, женщины засуетились, принялись заставлять стол заранее приготовленными закусками. Нашлась работа и Шляхтину – открывать водку и шампанское. Глушь, отдалённое село, а стол выглядел богато, от такого Олег за перестроечные годы отвык. Даже ананас торчал своими короткими жесткими листьями из вазы с фруктами посередине стола. Северные зарплаты, понятно.

«А где все остальные?» – поинтересовался Шляхтин. По всему чувствовалось, Ольга (так назвалась бойкая чернобровая женщина) живёт не одна. «А! – махнула она рукой. – Разбежались мои обормоты по своим компаниям – молодёжь. Я не против, надо же личную жизнь устраивать. Как Новый год встретишь, так его проживёшь!.. – Она оглянулась на телевизор. – Шампанское, шампанское скорее! Ельцин сейчас говорить будет!..»

Шляхтин тогда ещё мало что знал о прилепинских жителях, а вот им, оказывается, интересовались. Женщинам было известно, что он из Подмосковья, разведён, ему двадцать девять лет. А после того как встретили Новый год, выпили, а потом вернулись в клуб, Олег тоже уже знал, что Ольга работает бухгалтером в сельской администрации, у неё трое детей и что разведена. В клубе долго не задержались. «Слушай, чего тянуть? – Ольга в медленном танце налегала на него грудью. – Пошли ко мне, пока никого нет». – «Зубы сводит?» – пошутил Шляхтин, вспомнив анекдот. Он тоже подумывал о том, чтобы уединиться. Что-то в этой женщине дразнило, притягивало. «Сводит, – серьезно ответила Ольга. – У меня давно никого не было».

В перегородку со стороны Афанасьича три раза стукнули. Шляхтин хмыкнул:

– Телепатия. Услышал родственник твой призыв. Сейчас будет.

И в самом деле, через минуту хлопнула дверь, и появился пожилой низкорослый мужичок в футболке, но в валенках. Перед собой, как древко знамени, он держал бутылку водки.

– Сегодня цельный день от алконавтов прячусь… С вами выпить хочу. Слышу, притихли – значит, можно идти!..

Ольга, быстро взглянув на Шляхтина, опустила голову и засмеялась.

– Не бережёшь ты себя, Афанасьич. – Олег, заваривая чай, тоже ухмыльнулся. – Мороз, а ты раздетый выскакиваешь.

– Ничего мне не будет! Главное, чтобы ноги в тепле, а то ревматизм, зараза, замучил, от рыбоучастка память… – Мужичок без особого почтения сдвинул на край стола Олеговы бумаги, опустил водку и посмотрел по сторонам. – Где тут у тебя стаканы, а то я измучился. Легко ли – как пенсию утром получил, так терплю!..

У Афанасьича была слабость – выпив, он становился необыкновенно щедрым. Этим в Прилепино пользовались. В день, когда выдавали пенсии, местные алкаши наскребали последние рубли, покупали бутылку водки и заявлялись к Афанасьичу в гости. Сами они почти не пили, в основном подливали хозяину. В конце концов их выдержка с лихвой вознаграждалась. Афанасьич за сутки мог спустить всю пенсию. Дело доходило до того, что с его согласия собутыльники как-то за ящик водки продали лодку-казанку и мотор к ней.

Когда Афанасьич брал на квартиру Шляхтина, он поставил единственное условие – не допускать к нему алкашей в дни выдачи пенсии. За квартиру можно было не платить. Видимо, причиной стало то, что Олег особо не стеснял – после смерти жены старик жил один. Но вполне возможно, Афанасьич решил сделать так потому, что принять Шляхтина на квартиру просила Ольга, приходившаяся ему племянницей.

– И кто только эту гадость придумал, скажите мне за ради бога!.. – проговорил Афанасьич. Не дожидаясь, когда Олег найдёт подходящую посуду, он узловатыми пальцами сорвал «бескозырку» на бутылке и налил в первую подвернувшуюся чашку. Торопливо выпил. Выдохнул с чувством: – Честное слово, Героя тому дать не жалко!..

Заулыбавшись, выпили и Шляхтин с Ольгой. Ольга, как большинство здешних женщин, не жеманилась, пила водку наравне с мужчинами. Отставив стакан, принялась угощать пирогом со щукой. В головы приятно ударило. Заговорили о том, что рыбы нынче мало – река горит, замор, по осени была низкая вода. Урье, в котором старший Ольгин сын ставит под лёд сети, почти сухое.

Осторожно жуя оставшимися зубами, Афанасьич сказал, что видел рядом с селом медвежьи следы. Кто-то поднял шатуна – по всему, городские охотники. Подняли из берлоги, а застрелить не смогли, теперь он бродит злой, задрать может. Витька Сухих понавезёт из города кого ни попадя, они и стреляют. Может, первый раз ружье в руки взяли, а туда же – медвежья охота, как же, потом хвалиться можно!..

– Забыла сказать… – Ольга повернула к Шляхтину порозовевшее лицо. – Сегодня Витька в администрацию приходил, о чём-то с Виталием Николаевичем долго разговаривали. Деловой такой, трезвый.

Приятная волна первого хмеля растекалась по телу, Шляхтин словоохотливо заметил:

– Не всё же время ему пить. Когда-то за свои дела отвечать надо. А то взрослый мужик, а ведёт себя, как безответственный пацан. Разве это нормально?..

– Думаешь, Виталий Николаевич выговаривал за Коковихиных?

– Должен, всё-таки глава администрации. – Олег вытащил изо рта щучью кость, положил на край тарелки. – Витька, конечно, вашему Сухих брат, но ведь натворил дел. Эдик заявление участковому написал, следствие будет.

– Как он теперь?

– Поднимается потихоньку, по дому ходит. На костылях, конечно.

– Женщины в администрации говорят, Оксану не хотят выписывать из больницы. На сохранение вроде оставляют.

– Чего не знаю, того не знаю, Эдик не докладывал… А насчёт заявления я его поддерживаю. Если уважаешь себя, такие вещи прощать нельзя.

– Э, гнилой народ – участковый, суд, милиция!.. – Афанасьич потянулся за бутылкой. – Раньше как было? Ты, допустим, меня обидел. Мало ли чего быват, подрались или ещё чего – жизнь! Я, обрати внимание, в милицию не иду, жду момента. Ага, ты охотиться собрался, хорошо. Я тоже собираюсь, патроны жаканом снаряжаю, но чтобы ни одна живая душа не знала, ни-ни!.. – Афанасьич разлил водку, с удовольствием выпил, на этот раз медленно, со вкусом. – Слушай дальше. Ты ушёл, я ружье за спину – и за тобой. Ты стережёшься, понимашь, что я тебе не забыл. Можешь самострел на лыжне поставить, ещё каку-нито гадость приготовить. Я тоже воробей стреляный, держу уши топориком. Стараюсь тебя по-тихому скрасть, а то наперёд зайти, в урмане подстеречь. А там уж как выйдет, кто первый другого заметит. Или я тебя, или ты меня. Тайга всё спрячет, особенно когда зима. И никакой милиции не надо. Мне на руку неожиданность играт, а у тебе – страх, тоже хреново дело…

– Так всё, выходит, от случая зависит? – Шляхтин пристальным взглядом смотрел на Афанасьича. – А я считаю, надо, чтобы справедливо было. Кто прав, тот и должен наказать, а сам остаться живой.

Афанасьич развеселился, хлопнул себя ладонями по ляжкам:

– Держи карман шире – «справедливо»! Где ты её видел, справедливость? Кабы так, давно б при коммунизме жили!.. Нахрап и удача – вот в жизни главное. Справедливость, скажет тоже…

– Скучно как-то рассуждаешь, Афанасьич, – натянуто улыбаясь, Шляхтин отвёл глаза, заиграл желваками.

– Скучно, однако жизненно… Так что, добьём бутылку? Олежка, ты меня потом на замок запри, а то эти шаромыги, мать их за ногу, стучаться будут.

Шляхтин прищурился. Чувствовалось, рассказ старика задел его.

– Боишься не устоишь?

– Слаб человек, но сильны беси. – Афанасьич любил порой ввернуть в разговор что-нибудь из книг, читать которые был большой любитель. Благо зрение ещё позволяло, а времени у пенсионера много.

– А я считаю, во всём должна быть справедливость!.. – Шляхтин ударил по столу кулаком. – По-другому – скотство! Добиваться надо, чтобы всё честно было, а не «как выйдет»! – зло передразнил он хозяина. – Драться надо, зубами грызть!..

Ольга удивлённо посмотрела на него, успокаивающе заговорила, касаясь руки:

– Ты чего? Афанасьич-то при чем?.. Брось, Олег, не надо.

Шляхтин, опустив голову, скрипнул зубами. Какое-то время сидел молча. Пить больше не стал, понимая, что станет только хуже.

Было уже за полночь, когда он пошёл провожать Ольгу. Делать это совсем не требовалось – Прилепино село спокойное, – но захотелось пройтись, подышать морозным воздухом. Ольга сбоку по-молодому обхватила его руку, прижалась грудью. На улицах было тихо, даже собаки не лаяли. На чёрном небе отчётливо проступал Млечный Путь.

– Смотри, северное сияние!..

– Где?

– А вон! – Ольга показала за реку. – Зимой я его ни разу не видела, а в марте – пожалуйста! Каждый год так.

Это было не то северное сияние, о котором Шляхтин читал в книгах, – разноцветное переливающееся полотно, охватывающее полнеба. Здесь всё было намного скромнее. Белесые, не сразу различимые волны дрожали над горизонтом. Едва заметные, они стремительно уносились куда-то к зениту и пропадали. Несколько минут Шляхтин и Ольга стояли, глядя на север.

– Почему не хочешь жить у меня? – вдруг спросила женщина, поворачиваясь к Олегу. – Стесняешься, что я старше? У нас многие так живут, на возраст не смотрят.

Шляхтин медленно двинулся вдоль улицы. Ольга говорила правду. Прилепино – село небольшое, выбора особого нет, и никого не удивляло, если муж был моложе жены, порой намного.

– Чего молчишь? – Ольга догнала его.

– Тесно у тебя, – сказал Олег. – И дети взрослые, неудобно.

– А когда Афанасьич всё слышит – удобно?

– Ну, если тебе не нравится…

– Нравится! – заторопилась женщина. – Нравится!.. Но как-то на ходу всё. Будто в столовке обедаешь.

Шляхтин пожал плечами:

– Нормально.

– Ты мне мозги не пудри! – разозлилась Ольга. – Нормально… По-собачьи! Не хочешь, чтобы у нас серьёзно было?

Олег посмотрел на неё.

– Давишь?

– Сразу и «давишь»… – сбавила тон женщина.

Какое-то время шли молча.

– Я тебе всё расскажу, – сказал Шляхтин. Хмель прошёл, и жизнь сейчас казалась пустой и никчемной. Олег с тоской огляделся по сторонам. – Когда-нибудь расскажу. Потом.

Ольга смотрела на него, не зная, как реагировать. Похоже было, это не просто мужская отговорка. Она вздохнула, второй раз за вечер сказала:

– Трудно с молодыми.

Олег усмехнулся:

– А кому легко? Знаешь таких?..