В клубе, как обычно днём, никого не было. Высящаяся в углу голландка излучала тепло. Шляхтин это сразу ощутил лицом, как только ступил в помещение.

Кабинет заведующей одновременно служил и реквизиторской. На стенах висели сарафаны, расшитые бисером и разноцветными нитками косоворотки, на полу в углу приткнулись синтезатор «Ямаха» и колонки светомузыки.

– Вызывали? Какие проблемы? – спросил Шляхтин, снимая рукавицы на меху (по-местному – шубинки) и пряча нос в кулак. Март в здешних краях, оказывается, был ещё зимним морозным месяцем.

Альбина Сухих что-то писала на полосе ватмана красным фломастером. Выглядела она усталой. «Ещё бы, двое суток день рождения отмечать!», – насмешливо подумал Шляхтин.

– Знаете, что-то у нас со светом, – оживилась Альбина, отодвигая ватман и поднимаясь. Видно было, что оживление даётся ей с трудом. – Представляете, лампочки вдруг перестали гореть. Все! Ладно бы лето, когда световой день большой, а то ведь работать невозможно!.. Так что выручайте, на вас вся надежда.

Шляхтин щёлкнул включателем. Действительно, лампочки не загорались.

– Они целые, не смотрели?

– Разве я в этом разбираюсь? – Крупная Альбина стояла, сцепив под грудью руки, чем-то напоминая певицу классического репертуара на сцене. Видимо, считала, что именно так следует держаться работнику культуры. – Я этого не касаюсь, дома у меня такими делами муж занимается.

Шляхтин дотянулся до одной из лампочек, вывинтил. Нет, вольфрамовый волосок цел. Может, предохранитель сработал?.. С этого, в общем-то, и следовало начинать, но не так-то просто радиомонтажнику сразу переключиться в электрики. Он окинул взглядом стены. Обычно счётчики крепились на виду, здесь его видно не было.

– Счётчик у вас где?

– Счётчик? – удивилась заведующая клубом, словно её спросили о чем-то экзотическом. – Ах да, счётчик! Вот здесь, за занавеской, пожалуйста, за мной.

Шляхтин усмехнулся («Театр одного актера!») и двинулся за Альбиной. Так и есть. Он утопил выскочивший из корпуса красный стержень предохранителя, нажал на включатель. В помещении стало светло. Неужели сама не могла догадаться?..

– Ой, спасибо! Выручили!.. – преувеличенно обрадовалась Альбина. – Чай, кофе? Должна же я вас как-то отблагодарить!..

Она была по-своему интересна, как многие люди, с которыми Шляхтину в последнее время довелось столкнуться. И нет ничего плохого в том, что тянется вверх, хочет быть лучше. Вот только природа даёт себя знать. Шляхтину подумалось, что по-настоящему собой она была в магазине, когда крыла матом и таскала Оксану Коковихину за волосы. Всё остальное – наигрыш. Интересно, зачем он ей понадобился? Свет, похоже, был только поводом.

– Почему бы и не попить? Если позволите, с большим удовольствием чашечку кофе, – сказал он, невольно впадая в Альбинин тон. И снял куртку, повесил на спинку стула – вызов затягивался, можно вспотеть. Вон как голландку накочегарили.

Не успел закипеть респектабельного вида белый импортный электрочайник (здесь, на Севере, Олег их видел у многих), как на крыльце затопали. Альбина выглянула в вестибюль. В помещение ввалились двое пацанов в валенках.

– Мы на бильярде играть. – Шмыгая носами, пацаны уставились в открытую дверь на Шляхтина.

Альбина по-свойски развернула их за плечи и подтолкнула к выходу:

– Технический перерыв, электропроводка не в порядке. Через час приходите. – Вернувшись к Олегу, измождённо закатила глаза. – Ох уж эти мне бильярдисты!.. Уроки бы лучше делали. Вам сколько ложечек сахара?

– Две, с вашего позволения.

– Кофе делать крепкий?

– Средний.

Шляхтин ждал, что последует дальше. Альбина, конечно, знала, что с Эдиком Коковихиным они друзья. После того, что случилось, ей рискованно было бы заводить какие-либо разговоры о произошедшем в магазине и возле дома. Олег прихлебывал кофе и листал подшивку районной газеты, в которой обычно печатались его заметки. Отправленной на прошлой неделе заметки о семье репрессированных Болдыревых в газете пока не было.

– Я с большим удовольствием читаю ваши статьи. Они такие гуманные и с душой написаны.

– Стараюсь.

Альбина улыбнулась, расценив его ответ как шутку польщённого человека.

– Газете повезло с таким корреспондентом.

– Хочется надеяться.

Помолчали.

– Знаете что, – вдруг сказала заведующая клубом, – давайте не будем ходить вокруг да около.

– В смысле? – вскинул брови Шляхтин.

– Мы с мужем готовы извиниться перед Оксаной и Эдиком за то, что произошло. Собственно говоря, Оксана сама спровоцировала. Видела, что у меня праздник, зачем портить своими замечаниями?.. Если бы она не стала ругаться, всё было бы нормально.

Шляхтин отложил подшивку.

– Вы хотите, чтобы я передал ваши слова Коковихиным?

– В общем, да. Мы сожалеем.

Шляхтин усмехнулся:

– Сожалеете… Вы бабушку Болдыреву знаете?

– Разумеется, – сказала Сухих. Ей, похоже, нравилось это слово, она произнесла его с удовольствием. Как и сказанное перед этим «мы сожалеем». – Только я не понимаю, при чём здесь бабушка Болдырева.

– Она мне недавно показала цидулку из Генеральной Прокуратуры СССР. Там написано, что в действиях её отца нет состава преступления, он репрессирован незаконно. Другими словами, извините, ребята, ошибочка вышла. Забудем, что мы его просто так расстреляли… Интересно, правда? Убить человека, а потом – извините, недоразумение!

Лицо завклубом изменилось, стало настороженно-отчуждённым:

– Вы это к чему?

– К слову, исключительно к слову!.. – Шляхтин язвительно щурился. – А если по делу, то ситуация такая. Оксана и Эдик пусть сами решают, извинять вас или нет. Молитесь Богу, чтобы у Оксаны всё нормально было. И чтобы ноги у Эдика зажили, обошлось без осложнений… А передать просьбу я передам! Это запросто, это без проблем!..

Глядя в чашку, Альбина сделала несколько глотков – думала.

– Возможен другой вариант. – Она посмотрела на Шляхтина толкающим твёрдым взглядом. – Если они обратятся в суд, мы им устроим такую жизнь, что мало не покажется. У нас везде знакомые – и в милиции, и в суде, где хотите. Тоже передайте.

– Не боитесь говорить это мне?

– А чего бояться? Разговор без свидетелей, ничего не докажете.

– В газете могу напечатать.

– Собака лает, ветер носит.

– Ого!.. – Шляхтин с любопытством посмотрел на Альбину. Не думал, что она такая неосмотрительная. Какому корреспонденту, пусть даже внештатному, понравятся подобные слова?..

Шляхтин отставил кофе, молча надел куртку и вышел из клуба.