Поезда ему в обычное время нравились. Опускаются, чтобы опять взлететь вверх, телеграфные провода на столбах. Бегут перелески за окном – стремительно вблизи и медленно, едва заметно поодаль, – кажется, что мир – это огромный диск, вращающийся на гигантском проигрывателе. Стучат колёса, внося особый уют в жизнь замкнутого вагонного пространства, несущего людей в другом пространстве, бесконечном и необъятном, словно космос.

А если ещё в купе подберется хорошая компания, усядутся у откидного столика, раздадут карты, пойдут анекдоты… На остановках – светлый асфальт перронов, лёгкий после вагона воздух, быстроглазые женщины, торгующие бутылочным пивом и варёной картошкой с малосольными огурцами, прогуливаются попутчицы в удобных домашних бриджах – отлично! И снисходительное чувство транзитного пассажира, у которого только и существует настоящая жизнь, а всё вокруг – необязательное, мимолетное, затерянное в глуши и, в общем-то, убогое.

То раньше. Сейчас вплоть до Урала он был готов к тому, что неожиданно ударят по голове, сильно и унизительно. Чувство было неконтролируемое, глубоко засевшее, подспудное. А главное, удар он принял бы как должное. И всю дорогу до Свердловска (к новому названию города никак не мог привыкнуть) незаметно для себя втягивал голову в плечи.

Спохватывался, понимая, что так нельзя, этим себя можно выдать. Пробовал читать, но его серьезность привлекала внимание омоновцев, часто двигавшихся вдоль вагона, несколько раз проверили документы. Хорошо ещё, не ссадили и не стали искать, как на Казанском вокзале, синяков на плече и не делали смывов на пороховую гарь. А то просто могли вывести в тамбур и на всякий случай отметелить дубинками. Это у них запросто.

Надо было срочно что-то придумать. Позволить себе напиться, чтобы сойти за рубаху-парня, далёкого от всех этих дел и просто возвращающегося из отпуска, он не мог. Знал свою беду. Выпив, сам стал бы цеплять омоновцев или дорожную милицию, которой в эти дни тоже были полны поезда и вокзалы. Тогда уж точно задержат и станут копать – откуда злоба на представителей законной власти? Где был, куда едешь?..

Помог случай. После Владимира долго не открывали туалет. В тамбуре скопились люди, терпеливо ждали. Девочка лет пяти смотрела снизу вверх на мать, жалась, топтала одной ногой другую, тихо спрашивала: «Мам, скоро?..» – «Потерпи, не маленькая, – отвечала, делая строгое лицо, молодая загорелая мать. Видимо, возвращались через Москву с моря. – Все терпят, и ты терпи». Он почувствовал, как в голове законтачило, злость прожгла тело, как напряглись и окаменели желваки. Вот так и будут стоять, все обоссутся, а к проводнице подойти побоятся! Рыбья кровь, овечье стадо, страх даже перед таким вот начальством!..

Он с силой толкнул дверь в вагон. Не доходя до купе проводников, приостановился, сумел всё-таки взять себя в руки. Не срываться, иначе точно найдешь на задницу приключение! Спокойный, доброжелательный тон, улыбка, немного юмора. «Девушки, народ собирается штурмом брать туалет…» Ничего, что проводница в кургузом форменном пиджачке смотрит недовольно – оторвал от пересчёта пустых бутылок. Что-то сердитое бормочет. Но всё же достает эмпээсовский треугольный ключ и идет к туалету. Он за ней, улыбаясь поверх головы проводницы и успокаивающе кивая девочке и её матери. «Товарищи, пропустим вперед ребенка!..»

Но как противно, как саднит душу! Зажравшаяся баба должна сама всё делать, без просьб и напоминаний! Чуть власть почувствуют – всё, короли, обратная сторона этих скотских натур!..

На ближайшей остановке он купил мороженое. «Можно угостить вашу дочку?» Девочка с матерью ехали в соседнем купе, у молодой женщины в глазах удивление. Она пожимает загорелыми плечами, стараясь выглядеть равнодушной, – понимает, внимание не столько к ребёнку, сколько к ней. Отворачивается к окну. По тому, как она всё это проделывает, ясно – разведённая или просто одинокая. То, что едут без отца, не случайно. «Можно».

Понемногу завязывается разговор, заглядывающие в купе омоновцы видят дружную семейную пару с ребёнком и проходят дальше. «Сколько их, – изумляется он, – ещё не всех в Москву согнали, оказывается!..» Женщина действительно не замужем, он не ошибся. Впрямую об этом не говорится, но по некоторым деталям понятно. Он тоже намекает, что уже два года как один, есть сын, в сентябре пошёл в школу. Конечно, плохо без близкого человека. Секс, когда тебе под тридцать, не проблема, а вот чтобы по-настоящему, чтобы душа была…

Она понимающе смотрит на него, согласно кивает. Когда девочка засыпает, выходят в тамбур – соседи по купе давно уже недовольно поглядывают на них. Он принимается женщину целовать, прижав спиной к прутьям тамбурной двери. Она отвечает, но пытающуюся пробраться под футболку руку решительно отводит. «Здесь? Ты что! Я так не могу». – «А как можешь?» – шепотом выдыхает он. Она уклончиво улыбается, прячет лицо: «К другу надолго? Когда обратно?..»

– Не задуши девушку, – слышится добродушное из наряда омоновцев, с топотом проходящих через тускло освещённый тамбур.

– Всё нормально, мужики, – отвечает он. И на некоторое время застывает, убирает с её тела руки.

«Когда обратно? – шепотом повторяет разгорячённая женщина и уже сама льнет к нему. Она не понимает, что с ним. – Заедешь?.. Я отдельно от родителей живу. Ты Асе понравился…» Не поблядушка, не любительница дорожных приключений – нормальная женщина, ищущая тепла и постоянства. «Может, и заеду. Напиши адрес, – с расстановкой говорит он и зевает. – Вообще-то спать пора. Поздно».

Она ждёт чего-то ещё, но он отстраняется, закуривает. На лице женщины проступает обида. Он видит это и мстительно добавляет: «А вообще-то… Если к каждой прошмандовке заезжать…».

Нехорошо, несправедливо, но почему ему одному должно быть плохо?!