Ночью мысли бывают странные, это он ещё на вахтах заметил. Особенно под утро. Айтышев закуривает на застеклённом балконе, прислушивается.

Люди в доме спят, это понятно, но и «деревяшка» их спит, как живая. Старое дерево потрескивает, словно дом ворочается во сне. В комнатах и коридорах застывший густой воздух. Чёрные окна похожи на глаза – закрыты, свет ни в одном не горит, на снег внизу не падает. Вещи в квартирах тоже спят, замерли на своих местах, притихли. А может, они думают – никто не знает, что вещи такое и как всё на самом деле. На стульях сидят, в шкафах одежда, в холодильнике еда, но есть что-то ещё, под утро об этом начинаешь догадываться, если ночь не спал.

Айтышев не удивляется таким мыслям. Начало четвёртого, самое непонятное, мутное время в сутках.

Два прошлых дня мело, не скажешь, что середина апреля. На большой земле стали бы смеяться – вот так весна. Сейчас тихо, небо чистое, звёзды горят. Айтышеву представляется, как морозный воздух устремился мощным потоком с Ямала, накрыл лесотундру, клюквенные болота, урманы, весь их округ. Хлынул дальше на юг, в казахские степи. Всё представляется Айтышеву явственно, в красках, будто на цветной карте в конце «Новостей» по телевизору. Ещё явственнее – он всё это чувствует.

Пространство от Ледовитого океана до гор бывших советских республик – сплошная низина, остановить холодный воздух нечему. Согревшийся в южных пустынях, он ринется, как по трубе, обратно, принесёт тепло. Снег растает в два-три дня. Потом всё повторится снова, опять ледяной воздух с Ямала, метели и мороз. Не зря звёзды мигают, ровно не светят – вверху что-то происходит, жди изменений. «Метеозависимый стал, – думает Айтышев, – пятый десяток добиваю».

Не спится не только ему. Слышно, как открывается наружная дверь «деревяшки», Айтышев открывает створку застеклённого балкона, смотрит вниз. Серёга Базанов, увалень под два метра. На плечах куртка, однако ноги в домашних тапочках. Вспыхивает зажигалка, Серёга закуривает.

– Ты куда? – сонно спрашивает Людмила, когда Айтышев проходит через комнату с белеющей постелью.

– На блядки.

– Ну-ну, – безразлично говорит Людмила, но голос у неё уже не такой сонный.

На крыльце Айтышев здоровается с Базановым за руку. Нормальный мужик, тоже устроился на месторождение охранником, раньше работал бурильщиком. На крыльце заметно прохладней, чем на застеклённом балконе. Какое-то время молча курят.

– Давно тебя не было видно. Вахта?

– Мать ездил хоронить.

– Долго болела? – спрашивает Айтышев, выдержав паузу.

Огромный Серега сутулится – от роста и оттого, что куртка то и дело норовит соскочить с плеч. Спокойным голосом отвечает:

– Все боятся рака, а она за неделю – от пневмонии. Прохватило где-то.

Полагается ещё что-нибудь сказать, вслух посочувствовать, и Айтышев говорит:

– Сколько ей было?

– Семьдесят один в феврале исполнилось. – Базанов, видимо, повторяет то, что уже десятки раз говорил. – Для женщины не много, это мужики редко доживают… Любила меня. Радовалась, когда звонил. Дома бегемотом звала. – И Серёга усмехается.

Своих родителей Айтышев не помнит – так, отдельные картинки. Худая женщина в линялом длинном платье отводит тыльной стороной руки волосы со лба, наклонилась над корытом со стиркой, на табуретке рядом большой кусок чёрного мыла. Наверно, мать, Айтышев не уверен. Ничего, связанного с отцом, в памяти вообще не осталось. Ещё помнится прокуренный общий вагон, люди ругаются из-за мест, Валерка напуган, плачет, какой-то мужчина протягивает ему красного петушка на палочке, говорит по-русски. И ещё: барак с толевой крышей в длинных рейках, яркая зелень двора, ребята подбрасывают вверх мяч, играют в «штандер», его не берут – маленький. Во всём бараке комары и постоянный рыбный запах.

– Помянем? – предлагает Базанов.

– Сейчас?..

– А что, мы на кухне, тихо.

Тот редкий случай, когда Айтышев не знает, что сказать. Пить не хочется, но отказываться неудобно, можешь соседа обидеть. Вроде как полагается.

На тесной кухне своей квартиры Серёга кажется ещё больше, двигается осторожно, боясь ненароком что-нибудь зацепить. «Бегемот», – вспоминает Айтышев. Серёга прикрывает кухонную дверь и достаёт из холодильника бутылку.

– Земля пухом… Да ты садись, Ильясович, не стоя же.

Выпить и сразу уйти нельзя, рюмок должно быть четное число.

– Так-то я понимал, мать не вечная, головой готов был. А всё равно… Лежит, молчит, на себя уже не похожа… – Серёга старается говорить тихо, повторяет сказанное на крыльце: – Очень любила меня, радовалась, когда звонил. А уж когда приезжал в отпуск… – Он пристально смотрит на Айтышева, медленно произносит: – По-настоящему нас любят только матери. Жена, дети, остальные – так, ерунда. Матери – да!

От Айтышева это далеко. Любила его мать или нет, он не знает. Звонить было некому, в отпуск приезжать некуда. В детдоме, когда подрос, узнал, отец и мать были вербованные, работали в рыболовецком колхозе на Иртыше. Оба утонули, запутавшись в сетях, во время путины. Родственников, желающих забрать его, не нашлось.

«Один по жизни! – думает Айтышев, когда выпивают ещё. И не знает, чего в нём сейчас больше, жалости к себе или гордости, что не сломался, стал нормальным человеком, хотя никто его не любил и не помогал. У детдомовских судьба по-разному складывалась. Дружок Лёшка Асабин, например, спился, хотя окончил техникум и преподавал в школе физкультуру. Сейчас, рассказывают, бомжует в городе, зимой живёт в теплотрассе. – Один я по жизни!.. Сам!..»

– Слышал, у нас здесь с кедрачом заваруха. Типа половину уже вырубили, – перевод разговор на другое Базанов. Его грубое лицо с толстыми губами становится внимательным.

– Правильно слышал. Главное, за жабры никак их не возьмёшь – скользкие, суки!..

Айтышев пододвигает бутылку и сам себе наливает. Он понимает, что ведёт себя не так, как полагается, но остановиться не может. Базанов коротко смотрит на него. До выпивки Айтышев никогда жадным не был.

– Все вроде соглашаются, мы кругом правы, а ничего не меняется. Продолжают кедрач валить, скоты!.. Будто ты в лесу заблудился, глотку дерёшь, надрываешься, а результат… Порядки, блин!

Не дело – показывать своё состояние – если он дрогнул, чего от других ждать. Наоборот, надо подчёркивать, типа всё будет хорошо, внушать людям оптимизм. Но эти мысли проходят краем, не они сейчас главное в Айтышеве. Требуется выговориться. И Айтышев продолжает говорить и пить, пить и говорить. Сколько это продолжается, он не знает. Время исчезает.

Как они оказываются на крыльце снова, он тоже не знает. Происходящее остается в голове кусками. Курят, на улице уже вовсю светло, раннее розовое солнце лежит на голенастых соснах. Айтышев говорит, для убедительности берёт Серёгу Базанова за куртку и трясёт, тот, здоровенный, неловко ухмыляется и отводит глаза. В конце концов уговаривает Айтышева идти домой, сам отводит.

– Господи! Где ты в такую рань успел?.. – говорит Людмила. Она уже поднялась, готовит Олежке завтрак.

– Все путём, мать!.. Серёга, заходи, у меня тоже есть!..

Но Базанов порог не переступает, смотрит на Людмилу извиняющимися глазами, быстро уходит.

– Валера, ну нельзя же до такой степени, честное слово!.. Ложись спать давай.

Айтышев отводит её рукой, опускается на табуретку и молчит. Кладет на столешницу сжатые кулаки, катает желваки. Людмила знает, лучше его сейчас не трогать и уходит с кухни. Слава богу, такое с мужем случается нечасто.

* * *

В субботу приехал Александр Михайлович, с ним была рыжая девочка лет десяти, дочь Аня. Раздеваясь в прихожей, Аня стреляла по сторонам глазами и совсем не смущалась незнакомых людей. На её сметанно-белом лице, как часто бывает у рыжих детей, карие глаза казались особенно броскими, чёрными.

– Уговорила показать деревню. – Александр Михайлович с любящей снисходительностью смотрел на дочь. – Мы на озеро, а Олег тем временем… Олег, ты где? Сможешь поводить Аню по деревне?

– У нас посёлок, а не деревня, – послышался мрачный голос из-за двери в комнату с компьютером.

Аня бойко сказала:

– Он спрятался, потому что стесняется меня. Выходи, я не кусаюсь, честное слово! И не обижайся, пожалуйста, за деревню.

Все засмеялись. Да уж, такая не пропадёт!..

Людмила постаралась, стол получился богатый – выражала таким образом свою признательность за Генку-Рустама. У того после операции всё было нормально, уже вернулся домой. Пить, однако, перед рыбалкой не стали, это лучше делать после.

Наст был крепкий, искать снегоход, чтобы доставил к озеру, не понадобилось. Пошли пешком. Александр Михайлович сменил очки, надел тёмные – день, как и всё последнее время, был солнечный, наст горел холодным белым огнём.

– После института я работал в Якутии. Там ваш посёлок был бы центром мировой цивилизации. – Врач перехватил поудобней лямку своего рыбацкого ящика. – Кстати, клюкву не забыл? Проверим твою наживку. Я на всякий случай мотыля купил…Так вот, самое плохое время для охотников-якутов – это когда наст и солнце. Светофильтры достать тогда было трудно, якуты сами себе очки мастерили. Технология элементарная. Берётся кожаная лента, подгоняется по голове, делаются прорези для глаз – и вперёд! Иначе ослепнуть можно, не до охоты.

– У здешних хантов тоже так было, мне рассказывали. Слушай, может, потому у всех у них глаза узкие, что щуриться всё время приходилось?

– А китайцы? У тех снега почти не бывает.

– Ну, может, от песчаных бурь щурились. У них есть большая пустыня, по телевизору показывали.

– Почему тогда у арабов нормальные глаза? У них одна Аравийская пустыня чего стоит… – Александр Михайлович вдруг повернулся к Айтышеву. – Как думаешь, наши по посёлку пошли или у компьютера сидят? Я специально Аню взял с собой, чтобы побыла на воздухе, подышала фитонцидами.

– Не говори. Подсела молодёжь на компьютерные игры, они им жизнь заменяют. Ладно бы, молодёжь, моя Людмила тоже. Поверишь, до ругани иногда доходит…

Такие разговоры велись до самого озера. Айтышеву хотелось говорить о последних событиях, но врач сам не спрашивал, а с какой стати грузить человека.

Рассказать было что. Кроме письма в районную администрацию написали ещё в прокуратуру. Из администрации ответа пока не было, а от районного прокурора приезжал неприметный человек с серым, будто присыпанным пеплом, лицом. Он походил между пнями расширяющейся с каждым днём вырубки, покивал на слова Айтышева, Кузьмича и ещё нескольких оказавшихся дома мужиков. «Нам что, пикеты проводить, как шахтёры на Горбатом мосту? Под агрегат лечь?..» – «Это экстремизм. Есть статья», – сдержанно заметил человек из прокуратуры. «А что тогда делать? Они даже при вас продолжают! Незаконное ведь дело, самовольное!» – «Ждите решения» – «Сколько нам ждать?! Скоро от кедрача ничего не останется!» – «Давайте без эмоций».

Походив по гриве, понаблюдав за работой лесовалочного агрегата, человек из прокуратуры уехал. После его визита ничто не изменилось, кедрач продолжали валить.

Айтышев был недоволен собой. Мало того, что на выходе из посёлка не хотел, а всё же скосил глаза – на месте ли банька?.. Ведь запросто могут сжечь. Тот же упитанный директор с серьгой в ухе и полированными ногтями своих настропалит. Чтобы Айтышев не гнал волну и чтобы другим было неповадно. Может, он ещё кому-то на хвост наступил – погреть руки на денежном деле желающие всегда найдутся. Так что исполнители – не проблема.

Но дело не только в этом. Раньше Айтышев и пикет организовал бы, и первый под траки лёг. Или поджёг бы ночью валочный агрегат, как Лёня Соколкин собирался. Он помнил волну победительной ярости, которая охватывала в молодости. Теперь осторожный слишком стал.

Ему, салаге, в первом карауле хотели устроить «присягу» – бляхой врезать несколько раз по заднице, чтобы синие звезды остались. Практически все через это проходили. Кто добровольно не соглашался, наваливались всей караулкой, заламывали руки, унизительно ставили раком. Айтышев тогда бросился к оружейной пирамиде, выхватил АКМ, загнал рожок и сбил вниз предохранитель. «Оборзел, салага! Поставил автомат! Мухой!..» Чувствуя, как ощерились зубы, как ударила в голову кровь, он передёрнул затвор. Осталось нажать на спусковой крючок. Он готов был это сделать – и сделал бы, в караулке это поняли. «Оставьте его, – сказал сержант. – Он бешеный». Айтышева оба армейских года так и называли бешеным, старались не связываться.

Озеро угадывалось по ровной, без намётов поверхности. Кое-где чернели согнутые фигуры рыбаков. Александр Михайлович первым выбрал себе место, принялся разгребать снег, сам Айтышев пошёл дальше. Как всегда перед рыбалкой, приятно познабливало. Он просверлил лунку, насадил на жало мормышки отошедшую в кармане клюкву. Посмотрим!.. На клюкву ему самому ловить ещё не доводилось, только слышал от мужиков, что хорошо берёт окунь.

Не клевало. Айтышев играл удочкой, время от времени переставал, однако резиновый «кивок» оставался неподвижным. Он просверлил лунку на новом месте, но и там окуня не оказалось. Айтышев оглянулся на Александра Михайловича. Тот сосредоточенно склонился над своей лункой, ловится у него или нет, издали было не разобрать. Апрельское солнце понемногу двигалось по чистому небу, ощутимо пригревало спину даже сквозь тёплый комбинезон – память от работы вышкомонтажником – чувствовалось.

Когда он перебрался на четвёртое или пятое место, глухо, под одеждой, заиграл телефон. Чертыхаясь, Айтышев долго доставал его.

– Валерий, нас приглашают на уху, – сказал Александр Михайлович. – Как думаешь?

Айтышев оглянулся. Рядом с врачом виднелась ещё одна далёкая фигурка. Появляться с несколькими рыбёшками было стыдно, но по голосу Александра Михайловича ясно, тот не прочь принять приглашение.

– Ты на что ловишь? – стремительно подался к нему Федосов, когда Айтышев подошёл. Федосов, представитель энергетической компании, которой платили за электричество, был сравнительно новым человеком в посёлке. Но коммуникабельный, со всеми уже знаком и на «ты».

– На клюкву.

– И я на клюкву! Полным-полна коробочка, могу поделиться опытом!.. – так же стремительно, не договаривая слов, бросил Федосов.

К этому человеку нужно было привыкнуть. Быстро Федосов не только говорил, но и двигался, глаза ни на секунду не оставались спокойными, всё время сметливо прыгали. Казалось, там, где обычный человек проживает минуту, Федосов проживал несколько. Чем-то он напоминал хищно беспокойного соболя. Про Федосова говорили, что толковый, много знает, но по пьянке дурной.

– Секрет прост, я на вегетарианцев попал, а вы на плотоядных! Скажите спасибо, не обиделись, в лунку не утащили, клюква – оскорбление для плотоядных!.. – Федосов не засмеялся, а лишь бегло, вскользь ухмыльнулся, будто думал в это время о чём-то ещё.

По тому, как весомо и прочно стоял на насте его рыбацкий ящик, было ясно, Федосову действительно повезло больше. В ловле на клюкву, похоже, существовала какая-то тонкость, Айтышеву неизвестная.

– Ну что, ко мне на дачу, господа офицеры? Уху сварим, водочки выпьем – мужская компания, святое дело, в субботу сам бог велел! Михалыч, велел тебе твой бог в шабат или как?..

Оказалось, Федосов не так давно тоже был пациентом Александра Михайловича. Аппендикс, отсюда и знакомство.

– Ну, что, мужики, по коням? Здесь у меня на тройную уху хватит, слово джентльмена!..

Без особого желания Айтышев двинулся за Федосовым и врачом. Минули слепящую поверхность занесённого озера, свернули на дорогу к дачным участкам. Она была основательно перемолота. Вместо наста – весенний крупчатый снег, а сверху по отпечатавшимся, прессованным следам крупных протекторов, похоже, прошли волоком брёвна.

– Строится кто-то? – поинтересовался Айтышев, всматриваясь вглубь участков, где находилась его банька. Отсюда уже было всё хорошо видно. Зимой он банькой почти не пользовался – участки заносило снегом, не пройти и воды не подвезти.

Цела, слава богу!..

Вместе с облегчением Айтышев почувствовал досаду. Что-то было не так, слишком гладко всё шло. В телевизионных сериалах такому, как он, давно бы устроили подлянку. По телефону бы, например, угрожали, подстерегли бы в подъезде, машину сожгли или ту же баньку.

По телефону – ладно, от стационарного они с Людмилой давно отказались, а на мобильник звонить – значит засветиться, оставить свой номер. Но почему с остальным тихо, не достают? Хорошо, конечно, что не достают, однако Айтышев чувствовал себя уязвленным. Его не принимают всерьёз? Считают безобидным треплом?..

На вопрос о строительстве Федосов ухмыльнулся:

– Ванятки Волобуева дела. Он каждый день лес возит, бизнесмен наш неугомонный.

– Откуда? – Айтышев задержал на Федосове взгляд. Не потому, что тот по неизвестной причине всё время ерничал. С недавних пор в посёлке можно было видеть свежие, пахнущие корой и скипидаром брёвна. Мужики тоже откуда-то возили.

– А кто его знает, Ванятка конспиратор известный. Говорит, бани на продажу буду строить, в городе на них, говорит, огромный спрос, настоящий бум, можно сказать!..

Дача Федосова напоминала скворечник, однако внутри оказалась довольно просторной. А главное, к ней было подведено электричество. «Ещё бы, – хмыкнул про себя Айтышев. – Своя рука – владыка!». В его баньке приходилось пользоваться аккумуляторным фонарем.

Уху решили варить по-хантыйски. Окуней не чистили и не потрошили, лишь выдавили содержимое кишечника. На даче у Федосова оказалось всё необходимое, вплоть до рюмок. Когда выпили по первой, Александр Михайлович сдержанно удивился:

– Если ближе к городу, бомжи давно всё вынесли бы. В том числе вилки и ложки. Почему нет – цветной лом.

– Здесь не балуют, здесь отношения патриархальные, – отозвался Федосов, проворно снимая с окуня кожу вместе с чешуей. Тут же с удовольствием облизал пальцы. – Другой вопрос, надолго ли. Прогресс – штука такая, не все ещё на этот счёт въехали. Ждать манны небесной сейчас не приходится. Это коммунисты обещаниями избаловали, светлое будущее и всё такое, вперёд и выше!.. Ладно, как там народная мудрость гласит, между первой и второй промежуток небольшой. Разлили – и погнали!..

Раньше среди окончивших институты людей Айтышев чувствовал себя не в своей тарелке. Не то чтобы тушевался, но неуверенность была. Однако со временем понял, основа у всех одна, мужику с мужиком всегда найдётся о чем поговорить. А то, что один умнее, а другой глупее – от образования или должности не так уж и зависит. Особенно это было заметно по женщинам, соберутся, по разговорам не различишь, где директор школы, а где техничка.

И всё же к людям с высшим образованием Айтышев относился с уважением. Потому промолчал, когда Федосов заговорил о нём так, будто его рядом не было.

– Взять хотя бы этот персонаж. Наверняка не знает о Канте, даже имени не слышал, а пожалуйста!.. – Федосов, не глядя на Айтышева, ткнул в его сторону пальцем. – Звёздное небо над головой и нравственный закон внутри нас. Хорошо? Это как сказать! Когда у нас герр Иммануил жил? Во-о-т, восемнадцатый век! А сейчас какой, где поправочка на время, спрашиваю я вас, господа офицеры? Или всё остановилось, до основы дошли, постигли и познали, дальше яйца не пускают?

Айтышев весело посмотрел на Александра Михайловича. Ну и разговоры! И выпил-то Федосов немного. Но врач, не отозвавшись на взгляд, с невинным видом спросил:

– Что, и звёздного неба уже нет?

– Ладно тебе, Михалыч, ты всё прекрасно понимаешь, не придуривайся!.. Вот он бьётся за кедрач, посёлок на уши поставил, а что можно сделать, если страна объявлена зоной свободной охоты? Власть сказала, ребята, дерзайте, кто может – проблем не будет! Какой на хрен нравственный закон, с чем его едят? Самому подставляться? Персонаж ссыт против ветра, а это накладно – брызги летят, вонять будешь!..

Александру Михайловичу, похоже, стало неловко. Словно извиняясь за Федосова, он взглянул на Айтышева и хотел что-то сказать, но Федосов не дал:

– Стой, Михалыч, стой! Знаешь, что американцы говорят? Их философы, имею в виду. Универсальной истины нет, в смысле, одной на все времена. То, что оправдывается на деле, и есть истина! Здесь и сейчас. Сегодня такая, завтра другая, послезавтра третья, главное, чтобы результат был, остальное – бла-бла! Сотрясение воздуха!..

Прыгая глазами, беспрестанно меняясь в лице, выплёвывая на стол кости, Федосов принялся рассказывать о городке, где раньше жил. У них было градообразующее предприятие, выпускавшее химудобрения. Во время перестройки удалось добиться его закрытия – в городке росла детская смертность и число выкидышей. Возглавлял движение учитель биологии, хороший знакомый Федосова. При Ельцине учителя избрали председателем горисполкома, потом мэром. Когда началась приватизация, предприятие открыли опять, у мэра оказался контрольный пакет акций. Детская смертность и число выкидышей снова подскочили, но речи о закрытии больше не шло.

Айтышев спросил:

– Это ты к чему? – Сидеть и молча слушать, как разглагольствует Федосов, было неприятно.

Тот на него не взглянул. Продолжал с таким напором, будто убеждал не его с Александром Михайловичем, а кого-то ещё:

– Философия времени следующая: урви, возьми, стань богатым! Как – неважно! Россия – зона свободной охоты. И не надо на Путина всё сваливать, не надо! Он развал страны остановил, уже за одно это ему памятник из золота надо поставить. При коммунистах кто-нибудь вякнул бы насчёт кедрача? Да никогда! Валят – значит, так надо. Не наше дело, государству виднее. Сейчас хотя бы можно возникать, мнение своё…

– А васька слушает да ест, – вставил Александр Михайлович и осторожно улыбнулся. После водки лицо у него всегда краснело, но как-то необычно, пятнами.

– И хрен с васькой, пусть ест! Россия по-другому существовать не может. Коррупция, чиновники, суды – да хрен с ними! На нашей почве другие овощи не произрастают. Убери – рассыплется всё к чертовой матери! Для другого содержания другая форма понадобится. Понимаешь ты это, пролетарий? – Федосов неожиданно повернулся к Айтышеву, упёрся в него злым взглядом. Сейчас он особенно был похож на беспокойного хищного соболя. – Героем себя чувствуешь? Все вокруг в говне, а ты в белом? Включи мозги, если они у тебя есть. Хочешь, чтобы страна развалилась на двадцать или там тридцать огрызков? Что тебе дороже, Россия или Кант сраный?..

Федосов явно нарывался, но Айтышев отвечать не стал. Выпрямившись, застыл с неподвижным лицом. Он насторожился ещё тогда, когда пол под ногами стал мелко дрожать. А когда в дощатые стены дачи принялся туго бить звук мощного двигателя, быстро поднялся и вышел за дверь.

Федосов сказал правду. Мощный К-701 тянул связку строевого леса. В кабине, неотрывно глядя перед собой, сидел Иван Волобуев. Айтышева он не увидел, хотя дверь дачи выходила прямо на улицу.

Насчёт тягача Иван мог с поселковым цехом ЖКХ договориться. А откуда брёвна? Неужели?..

– Какое на хрен гражданское общество! Развалится всё к чёртовой матери! – горячился Федосов, когда Айтышев вернулся в помещение. Александр Михайлович слушал, уклончиво отведя глаза. – Повторяю для тупых, новому содержанию понадобится новая форма! Знаешь китайское проклятие: чтоб ты жил в эпоху перемен? Хватит, ребята, сыты! Приспосабливайся, а не залупайся, слышишь, пролетарий? Что, самый честный? Рухнет страна – всем песец! Сориентируйся, поимей для себя! Думаешь, я от радости это говорю, кайф ловлю? Хрен вам!.. – Федосов на секунду умолк, потом с обидой сказал: – Ладно, он пролетарий, но ты-то, Михалыч!.. Странно, приходится объяснять элементарные вещи аиду. Честно говоря, я о вашем племени был лучшего мнения.

Терпеливая снисходительность на лице врача перешла в смущение. Что такое «аид», Айтышев не знал, но тон Федосова ему давно не нравился. Хамски себя ведёт, неуважительно. И матерится не по делу. Небольшой, но начальник, так следи за собой, держи в руках.

– Ты своих детей тоже этому учишь? – спросил он, чувствуя, как внутри начинает полузабыто подрагивать.

Федосов вскинулся:

– А что, пусть неудачниками станут, лузерами?.. Спасибо, батяня, за подготовку к жизни! Новое поколение должно быть другими, а то не выживут. Это вам всё равно, недолго осталось, скоро ласты склеите. Будет тогда вам и нравственный закон, и звёздное небо, и кофий с какао в постель по утрам!..

Очень хотелось ему врезать. Айтышев даже знал, куда ударит. Но ни лежачего, ни сидячего нельзя, это он ещё в детдоме усвоил. Западло.

– Ну-ка, встань.

– Валерий, Валерий! – Быстро всё поняв, Александр Михайлович поднялся, раскинул руки. – Да вы что, взрослые люди! Брось, Валера, мы в гостях!..

– В гробу я такого хозяина видел. – Айтышев с трудом оторвал взгляд от переносицы Федосова. Действительно, дурак дураком, когда выпьет. Зря они пошли к нему. – Ладно, Саш, ты как хочешь, а я домой.

Врач догнал его уже в посёлке. Сказал сквозь одышку:

– Вот такая судьба. А на вид вполне благополучный человек.

– Обычный пиздобол, – бросил на ходу Айтышев. – Член правящей партии. Сейчас всё начальство там, как раньше в КПСС.

Александр Михайлович мягко возразил:

– Не всё так просто, Валера. Он мне рассказывал о себе. С этим мэром они были друзья, это потом ему пришлось уехать в нашу тмутаракань. По сути, бежал. Попробовал, как в перестройку, поднять волну, чтобы завод закрыть. А поезд ушёл… Дело на него завели, экстремизм, подстрекательство и всё такое. Сам понимаешь, как это сейчас делается… В общем, разное в его биографии было.

Айтышев помолчал. Потом сказал:

– А я думаю, кается. Испугался, что не так себя вёл.

Александр Михайлович, о чём-то, видимо, подумав, пристально посмотрел на Айтышева. Но говорить ничего не стал.