Телёнок стоял, широко растопырив ноги и опустив голову. Вид у него был глупый. Корова телёнка вылизала, волнистые следы от языка всё ещё виднелись на коричневой шёрстке.

– Тёлочка, – сообщил довольный Кузьмич. – Я по-старому, в избу взял, по ночам ниже десяти опускатся. О, пруденит!..

Из телёнка в самом деле полилась струйка на сено в углу, где он стоял.

– Пошло пишшеварение!..

Айтышев был весь в другом, но вспомнилось, как в детдоме пацаны подсматривали, когда в подсобном хозяйстве рожали коровы. Взрослые гнали их в шею, ругались, но пацанам было любопытно видеть, как из коровы лезет телёнок. Всё, связанное с этим, детдомовских жгуче интересовало. Ещё в школу не ходили, а уже заставляли девчонок снимать трусы и показывали пальцем: «Пирожок!»…

Айтышев усмехнулся. Барбосы! Но почему до сих пор ему нет покоя?..

– Ну-ка, что ты там намайстрячил? – Кузьмич вытер руки чистой тряпкой и взял обращение к главе районной администрации. Вспомнив, что нужны очки, опустил листок на стол, пошарил на подоконнике с геранью. – Ну-ка, ну-ка… А чего, толково, всё по делу. Мнение населения, с ним начальство должно считаться. Опять же выборы… Где подписать?

С обращением Айтышев обошёл всех, кто был вчера на гриве. Услышав, что Петлёваный в курсе и останавливать вырубку кедрача не собирается, подписывали. «К прокурору надо! Шахер-махер здесь! – заявила Валентина Галушко. – Столько лет ни о какой полосе не думали – и нате вам! Не верю я, другое что-то здесь, чувствую!..»

В квартире у Валентины было влажно, как в бане – вся кухня завешана сохнущим детским бельём. Недавно в семье родилась двойня. «Как с моим Галушкой помиримся, так трах – и новый короед!» – объясняла Валентина в посёлке. С двойней в семье стало шестеро детей. Мужа Валентины Айтышев хорошо знал, раньше работали в одной бригаде. Его, тщедушного и молчаливого, подначивали: не только умудряется уживаться с боевитой крупной Валентиной, но и столько детей настрогал. Хорошо, пока не сократили. Вот уж кому туго придётся, если кедрач вырубят. В конце августа у Галушко обычно начинались горячие дни. Орех, ягоду, грибы добывали всем кагалом, потом отвозили в город продавать.

Озадачил Иван Волобуев. Он тоже был на гриве, но подписывать не стал. Крутя в пальцах шариковую ручку, несколько раз прочёл обращение и дальше коридора пройти не пригласил. Отведя глаза, вернул листок и ручку. «Ты чего? Пусть вырубают, по-твоему?» – «Нет, я, конечно, за…» – «Тогда в чем дело? Почему не хочешь подписывать?» – уязвлено стал наседать Айтышев. «Я в эти игры не играю». – «Тогда зачем приходил на гриву? Сидел бы себе дома!..». Иван усмехнулся: «За компанию и еврей повесился». Еврей нашёлся…

Волобуев был из тех поселковых мужиков, которые уволились, не дожидаясь сокращения. Районная администрация давала ссуды, можно было открыть собственное дело, и Волобуев года два назад купил мини-пекарню. Бизнес, однако, не пошёл, он пробовал заниматься извозом на «газели», потом открыл парикмахерскую, где стригла и делала маникюр жена, сам ходил по посёлку, ремонтировал бытовую технику – всё без особого успеха. Возможно, потому, что в полутора часах езды находился город, где всё было дешевле. Айтышев краем уха слышал, сейчас Иван затевает какой-то новый бизнес.

– А чего здесь не понимать, – сказал Кузьмич, когда Айтышев рассказал о Волобуеве. – Очень даже понятно себя ведёт. Светиться человек не хочет, вдруг в администрации не понравится, что подписал? Денег не дадут… Хитрожопые, скажу тебе, люди, эти наши бизнесмены – и рыбку съесть, и на х…р сесть! А может, наоборот – несчастные, кто знат… – Кузьмич почёсывал телёнку лоб и сам жмурился от удовольствия. – Здесь, Валерка, вот какая штука. Соколкин приходил. Знаешь, чего предлагат? Давайте, говорит, подожгу агрегат – ну, лесовалочный. Бензина просил.

– Серьёзно, что ли?

– Ну. Вроде как народный мститель.

Говорил это Кузьмич как бы с усмешкой, но что-то в его лице было заставившее задержать взгляд.

– А ты?

– Что я?.. Помнишь, читал тебе про одну никишкинскую тётку, она картошку отдала эвакуированным. Может, за счёт своей семьи других пожалела. Как ни крути, хорошее дело – вроде как жертва, когда всем одинаково хреново. Не кажный сможет, потому и записываю в историю. – Кузьмич остановил на Айтышеве далёкие мечтательные глаза. – А хорошо было бы, а? Пострадал, чтобы другим была польза. По мне, такое должны помнить. У нас ведь как, умер человек – и забыли. Правильный был или так себе, неважно. Это нехорошо. О правильных должны помнить.

Айтышев нашёлся не сразу:

– Так Лёня с приветом. Зачем втягивать?

– Ты чего, Валерка! Кто говорит, что надо втягивать?.. А с другой стороны, через двадцать лет никто знать не будет, какой он был. Останется только, жил такой Лёня Соколкин, сел в тюрьму, когда хотели наехать на малоимушших. Это будут помнить, кто с совестью, конечно. Вроде как маяк для других.

Шутит Кузьмич или говорит серьёзно, понять было трудно. Айтышев представил, как Соколкина с канистрой бензина скрутят мордовороты из ЧОПа, с которыми он столкнулся утром. Ведь наверняка попадётся.

Кузьмич посмотрел на часы. Не ходики с гирей, как можно было бы ожидать в деревенском доме, а современные кварцевые, с надписью не по-русски.

– Ладно, тёлке исть пора. Пойду молозива нацежу… А насчёт Волобуевых подумаю, продавать им молоко или нет, Иван просил… Кажному по делам его.

В посёлке только у Кузьмича была корова. Претендентов же на настоящее молоко – не магазинное, в пакетах – было много. «Правильно!» – согласился про себя Айтышев.

– Ты как спишь? Нормально? – Кузьмич остановился в дверях. – Я полночи кручусь, заснуть не могу. Погода меняется, что ли? Беспокойно мне чего-то.

– Межсезонье скоро, потому. А может, полнолуние наступило. На небо не смотрел?

Кузьмич махнул рукой:

– Э, ты молодой, не понимаешь!.. Межсезонье у нас всю дорогу, что будет завтра, никогда не знаешь. Я не про посёлок – вообшше про страну. Так что, не спать из-за этого?

«На философию деда потянуло, – подумал Айтышев. – Вон как повернул. Обобщает!».

Он тоже спал последнее время неважно, но объяснял это тем, что за две недели вахты ломался график. Дома только войдёшь в колею, спать начнёшь ночью, как опять надо на прежнее переходить. Дежурство на вахте четыре часа через четыре, спишь урывками.

Хотя было что-то ещё – смутное, сразу не объяснишь словами. Дело не только в кедраче. Прав Кузьмич – беспокойно как-то стало в последние годы, ненадежно. Что-то должно случиться, так долго тянуться не может.

Встреча с Геннадием Николаевичем Ваулиным остановить его не могла, но душу царапнула. И сильно. Бывший технолог сидел у подъезда своей типовой двухэтажной «деревяшки» в инвалидном кресле на колёсиках и призывно взмахивал здоровой рукой. Был он бледный, правая половина лица съехала вниз, на голове зимняя шапка с опущенными ушами, хотя вовсю светило солнце и на припёке у подъезда было тепло.

Подходить не хотелось. Тягостно было видеть в таком состоянии недавно ещё вполне здорового мужика, не дурака выпить и насчёт женщин. Но Айтышев Ваулина уважал и потому подошёл. Геннадий Николаевич протянул действующую руку, радостно замычал.

– О, сила есть! – сказал Айтышев, не сразу сообразив, что надо тоже здороваться левой рукой. – Дело, смотрю, на поправку, я правильно понимаю?

Геннадий Николаевич хотел что-то ответить, но у него не получалось. Он пробовал это сделать несколько раз, мучительно искажалась здоровая половина лица. Вторая была неподвижной, мёртвой, с красной изнанкой отставшего века и опустившейся половиной рта. Нужно было что-то говорить, и Айтышев сказал:

– Не всё сразу, Николаич. Придёшь в норму – мы с тобой ещё попаримся в моей баньке. И на грудь примем. Если в меру, это даже полезно, любой врач подтвердит.

Бывший технолог прекратил попытки что-то сказать, действующей рукой показал: не могу. Получилось безнадежно.

– У него сейчас только мат хорошо выходит, – послышалось за спиной. С полной сумкой к подъезду шла жена Ваулина, наверно, из магазина. – Теперь мат у него на все случаи жизни. Доволен, не доволен, хорошо, плохо – пуляет только так… Ну что, погулял? Давай домой, хватит. Простынешь, мало мне с тобой мороки!..

Подобным тоном взрослые обычно разговаривают с надоевшим ребёнком. Айтышев давно подметил, отношение у здоровых к тем, кто долго болеет, пренебрежительно-насмешливое. Ими тяготятся и не скрывают этого. Будто ещё недавно уважаемый человек стал недоумком и не достоин, чтобы относиться к нему нормально. Горько было думать, что такое может в любой момент случиться с каждым мужиком, пока ещё благополучным и вполне здоровым. С ним, Айтышевым, тоже.

Зачем тогда всё? Чего стоит? Все его, Валерия Айтышева, радости, недовольства, желания и заботы – сама жизнь?..

Отталкиваясь от настила перед подъездом действующей ногой, Ваулин стал медленно двигаться к двери. На инвалидном кресле у него только так и получалось ехать, спиной вперёд.

– Ладно выделываться! – одернула жена. – Самостоятельность он свою показывает!.. Валера, поможете на лестничную площадку поднять? Хорошо ещё, не на втором этаже живем, а то сидел бы всё время в четырех стенах, душу мне выворачивал. Господи, когда это кончится!..

Айтышев завёл кресло в тамбур, ухватившись за дно и спинку, остро чувствуя запах чужого человека, поднял кресло на площадку. Геннадий Николаевич не смотрел на него, в позе было покорное безразличие, из скособоченного рта текла слюна.

– Твою мать! – только и сказал Айтышев, выходя на улицу в яркий апрельский день, освобожденно вдыхая живой весенний воздух. Других слов у него к жизни сейчас не было. – Твою мать!..