Лёня Соколкин был не то чтобы дурак, но с крепкой придурью. Заносило его довольно часто. Сейчас Лёня ходил перед зданием поселковой администрации и строго поглядывал по сторонам. На плечах у него лежало увесистое бревно.

– Я живу в свободной стране. Имею право, – сказал Лёня Кузьмичу, неудобно вывернув шею.

– А то! – легко согласился Кузьмич. – Не видал, Юрий Семёнович приехал?

Лёнино лицо расцвело, он был рад, что с ним заговорили. Лёня притопнул ногой, как делают солдаты в американских фильмах.

– Так точно, сэр! Мы должны быть в форме, свободу надо уметь защищать!.. – Продолжая дураковато улыбаться, Соколкин принялся приседать с бревном на плечах.

Айтышев вспомнил, такое же лицо у Лёни было, когда умерла мать. Его в посёлке жалели, говорили хорошие слова, утешали – и от общего внимания Лёня лыбился, чувствовал себя именинником.

По дороге от кедровой гривы мужики рассосались по домам, так что к администрации Айтышев и Кузьмич подошли вдвоём. Следовало толком всё узнать у Петлёваного. В здании было по-особому тихо, даже телефоны не звонили – похоже, глава ещё не вернулся. Что и подтвердила секретарь Наташа, отставив чашку с чаем.

– А когда будет?

– Точно сказать не могу. Юрий Семёнович, возможно, задержится в городе.

– Ну, вы даёте! Сидите здесь и ничего не знаете?.. Кедрач у них под носом рубят, а они сидят! Кончайте чаи гонять, спасать кедрач надо, пока не поздно!.. – Кузьмич говорил с весёлой напористостью, присвистывая прогалами между оставшимися зубами, небритое лицо было оживлено. Настроение у него всё ещё оставалось боевым.

Грудастая Наташа смотрела непонимающе.

– Где? Какой кедрач?..

Айтышев отвёл взгляд. Всю жизнь, начиная с детдома, он среди русских, а кровь всё равно другая. Нужно было усилие, чтобы не смотреть на Наташину грудь. Айтышев заставил себя думать о том, что в администрации к нему относятся с уважением. Хотя он уже не вышкарь шестого разряда и не профорг, а всего лишь охранник на нефтяном месторождении. Это отвлекало от Наташиной груди, и само по себе было приятно.

– Ну что, Валерка, и мы по чайковскому вдарим? – сменил тему Кузьмич. – Наташ, мы подойдём после обеда. В случае чего к Петлёваному первые.

– Хорошо, Михаил Кузьмич, обязательно.

Кузьмича здесь тоже уважали, а он давно пенсионер. Не каждый историю посёлка пишет, к нему даже из краеведческого музея в городе приезжали. Но за «Валерку» при посторонних Айтышев на Кузьмича всё же покосился.

Об истории посёлка они и заговорили за чаем. Чаёвничали вдвоём, Кузьмич уже несколько лет как похоронил жену. Сначала, конечно, ещё раз обсудили то, что произошло в лесу. Прохиндей, сейчас таких до хрена, не на тех нарвался!.. Обычно Кузьмич избегал говорить об истории, отделывался намёками, но то, что оба были на гриве, сделало его откровенней.

Айтышев собирался услышать о метрах скважин, о лучших вышкарях и бурильщиках, о переходящем знамени министерства, которым экспедицию наградили в восемьдесят шестом. Так было бы понятно. За цифрами и именами труд, нервы, несчастные случаи – показатели давались тяжело, потом, а порой и кровью.

Но история Кузьмича была странная. Какая-то женщина отдала два пуда картошки, когда по реке возили эвакуированных из Ленинграда, это ещё до посёлка, в деревне Никишкиной. К одному мужику пришли заказывать пимы, а он направил к соседу – у того пимы получались лучше, хотя деньги мужику были нужны. В охотничьей избушке на том берегу жил монах, лечил травами и молитвами. Говорил, где мои ноги пройдут, там плохого не будет…

– А чего это эвакуированных возили по реке? – Айтышев смотрел недоверчиво.

– Как – чего? У государства на всех не хватало – война, карточная система. На людей надеялись, от себя, дескать, оторвут, пожалеют доходяг.

– А монах откуда в здешних краях?

– Может, не монах – так рассказывали, я ещё пацаном был. Может, дезертир, дело во время войны было. С передовой, думаешь, не бегали? Эге, до самой Сибири добирались!..

Не зря Кузьмич темнил. Айтышев был озадачен.

– А ближе к нашему времени ты не писал? О Николае Васильевиче Свиридове, например.

Кузьмич принялся листать общую тетрадь в коричневой коленкоровой обложке.

– Есть. Его ешшо Зверидовым называли. Крутой был мужик. Улицы нарезал – не считался, усадьба не усадьба, огород не огород. А сколько навоза в наш суглинок надо вбухать, чтоб рожал!.. Многие в Никишкиной хозяйством жили, огородами… Ну, лесом, конечно.

Айтышев пошевелил бровями. При почти седых волосах на голове брови у него всё ещё оставались чёрными.

– На всех не угодишь. Стране была нужна нефть. Почему об этом не пишешь?

Кузьмич засмеялся, будто знал что-то, Айтышеву неизвестное. Его небритое лицо в сивой щетине сделалось хитрым.

– Ты в библиотеку пойди, газеты возьми – там о нефти… Хотя, думаю, подписки за те годы навряд сохранились, сожгли. А это… – Он закрыл тетрадь и с довольным, почти счастливым видом прихлопнул сверху ладонью. – Это останется! Это надолго. Может, навсегда.

Странный дед. Замызганная тетрадь с загнутыми кончиками листов – и навсегда!..

Встретиться в тот день с Петлёваным у них не получилось. Ещё не закончили чаёвничать, как заиграл мобильник. Звонила Людмила.

С полминуты выждав, Айтышев нажал кнопку приёма, хмуро спросил:

– Чего надо? – Пусть знает, муж недоволен.

Голос у Людмилы был заискивающий. Но, как оказалось, по другому поводу.

– Валер, зайди к Рустаму. Он болеет, температура, а в амбулаторию идти не хочет. Альфия беспокоится.

– Какой Рустам?.. Ты про Генку, что ли?

– Валер, перестань. Пусть будет Рустам, он взрослый мужчина, сам решает… Альфие он стесняется сказать. Что-то по мужской части. Зайди, прошу.

Татарин, блин!.. Имя, которое дали родители, ему не нравится, паспорт поменял, жену поменял. Ещё на него, отца, сваливал – типа, выжил Светку, придирался. А кто будет молчать, если невестка кастрюлями суп в унитаз выливала! Вчерашний, дескать. Он цену еде с детства знает, с детдома. Потом тоже ничего с неба само не падало. Это свой труд не уважать, заработанное на ветру, на морозе. Кожа на металле остаётся, если схватишься без рукавицы.

– Ладно, – буркнул Айтышев.

Надо было идти. Всё-таки сын.

Генка жил не в «деревяшке», а в двухэтажном коттедже на одну семью по улице Таёжной. В таких при Свиридове селили итээровцев и передовых бурильщиков. Первый этаж коттеджа теперь занимал магазин, принадлежавший Генкиному тестю. В магазин Айтышев и зашёл.

– Здравствуй, – сказал он Альфие. – Где больной?

Невестка поднялась со стула с той стороны прилавка. Она была месяце на восьмом. Беременность, похоже, давалась ей тяжело, хотя Альфия старалась не показывать вида.

– Проходите, пожалуйста. – Старательно улыбаясь, она открыла боковую дверь. Во взгляде была выжидательная осторожность. Невестка знала, Айтышев не одобрял новой женитьбы сына. Даже на свадьбу не пришёл. – Извините, не могу проводить вас… отец. Покупатели идут.

Неспешно ступая, Айтышев стал подниматься на второй этаж. Магазин с пёстрыми от разноцветных упаковок полками, вереницы бутылок, скрипучие ступеньки лестницы, какие-то татарские половики на полу – всё здесь было чужое. Даже воздух особо пахнул.

– Ты где? – сказал он громко, не называя сына по имени.

Дверь в одну из комнат открылась. Генка с синевато отсвечивающей бритой головой стоял, подавшись плечами вперёд и отставив зад. Понятно. Вид у него в самом деле был больной. Вообще-то всё к тому шло. Татарин – так настоящий, стопроцентный. Сын тоже упёртый, гнёт свою линию.

– В город к врачу поедешь?

Генка не сразу, но кивнул. Видимо, действительно прижало. В поселковую амбулаторию не хочет обращаться – о причине сразу станет всем известно.

С Александром Михайловичем, хирургом, Айтышев познакомился, когда сломал лодыжку. Ладно бы на работе, а то в бане на скользком полу. Александр Михайлович снимал ему пластину. Оказалось, увлекается рыбалкой, Айтышев пригласил приезжать. Естественно, на рыбалке выпивали, говорили о жизни. В итоге врач стал друг не друг, но добрый знакомый, к которому можно обратиться в случае чего. Сейчас был такой случай.

Созвонившись с Александром Михайловичем, Айтышев заехал за Генкой. Сын осторожно, чтобы не потревожить ширинкой хозяйство, спустился со второго этажа, медленно забрался в «тойоту» на заднее сиденье, где попросторней. Когда выехали за посёлком на зимник, Айтышев спросил:

– Зачем это делаешь?

– Что ты имеешь в виду? – после паузы отозвался сын.

– Другое имя взял, со Светкой развелся, на Альфие женился. Теперь вот…

– Межсезонье скоро, распутица, – неизвестно к чему сказал Генка. – Поползёт ваш зимник. Пока река не вскроется, невыездными будете.

Айтышев оглянулся с переднего сиденья.

– Не понял. Чего вдруг ты о межсезонье? – Про себя отметил: «ваш», «станете»… Будто сам здесь не родился и не живёт. Отделил себя от посёлка, отрезал.

Голос сына был бесцветным:

– За исламом будущее.

– Крысы бегут с корабля?.. От русской матери ещё не отказался?

Генка-Рустам не ответил. Неглупый парень, заочно учится в нефтяном университете в Тюмени. Что они себе напридумывали, эти молодые? Будто какой ты веры самое главное. Главное в жизни – какой ты сам, что из себя представляешь. Или потому Генка так поступает, что неглупый?.. Размышлять о подобном было непривычно и тревожно.

Александр Михайлович всё быстро устроил. Поехали в больницу, там он больше часа продержал Генку в операционной и оставил в стационаре на несколько дней. Требовалось наблюдение, случай запущенный, не было бы сепсиса.

– Кто его так? Стопроцентная самодеятельность. – Глаза врача за стёклами в тонкой оправой смотрели непонимающе, но спокойно.

– У него спроси. Настоящим мусульманином решил заделаться.

– Да уж, мусульмане… Как насчёт этилового ректификованного? А, ты за рулём… Ладно, подкинь домой, моя машина в ремонте.

По дороге заговорили о рыбалке. Сейчас на озёрах хорошо брал окунь, как ни странно, на клюкву. Александр Михайлович не поверил:

– Да ладно!

– Мужики таскают только так. А чего, давай проверим, у меня две недели свободных. Но не затягивай, а то зимник скоро поплывёт. Сейчас ехал, кое-где начал проседать.

Стали строить планы. Уже возле многоэтажки, в которой жил хирург, Айтышев рассказал о кедраче. Александр Михайлович заинтересовался:

– Тендер выиграли?.. Странно, тендеры ещё не проводились. Подожди, сделаю звонок одному человеку, он должен знать точно.

Оказалось, действительно, тендеров в районной администрации пока не было. Айтышев, не сдержавшись, хлопнул обеими ладонями по рулю «тойоты»:

– Так и знал – прохиндей! Лапшу вешал! Кто разрешит кедр возле посёлка валить? В районной администрации толковые мужики сидят, они понимают!..

Александр Михайлович ничего не говорил, а лишь внимательно смотрел на приятеля.