«Здесь, – думает он, останавливаясь в тёмном тамбуре. – Пикнуть не успеешь. И не услышит никто».

Место в самом деле удобное. Свет с лестничной площадки сюда не достаёт, его отсекает внутренняя дверь тамбура. Темнота полная. Входящего с улицы видно, а того, кто может здесь поджидать, нет.

Один удар по голове – и кранты. Или из пистолета с глушителем, сейчас это запросто. По телевизору чуть ли не каждый день рассказывают.

Айтышев привычным движением толкает наружную дверь. В глаза бьёт яркий весенний день. В ноздри врываются оттаявшие запахи смолистых стен их двухэтажной «деревяшки», легковушек под окнами, воньца недалёкого контейнера с крупными буквами ТБО. Но всё перекрывает мощный дух кедрачей и ельников, подступающих к посёлку. Пока.

Айтышев вдыхает живой апрельский воздух. Этот месяц, первый по-настоящему весенний в их местах, он любит. Впереди распутица, из посёлка можно будет выбраться только на вертолёте, зато весна. Досадно лишь, что из-под снега вылезает накопившаяся за долгую зиму дрянь. Порванные целлофановые пакеты, банки из-под пива, обёртки от сникерсов и чипсов. Бардака Айтышев не переносит. Хоть иди сам убирай. Но снега во дворе ещё полно, утонешь.

Он оглядывается на входную дверь. Надо носить с собой фонарик. В случае чего светить в глаза, ослепить. Ему самому понятно, насколько это смешно, по-детски, но на какое-то время становится всё же спокойней.

Их «деревяшка», как отражающий экран – что происходит с той стороны дома, не видно и не слышно. «А вдруг?..» – думает Айтышев. Он и оделся, чтобы пойти посмотреть, как там, за домом. Всё-таки сегодня общепоселковое собрание, приедет начальство из райцентра, должны прекратить. На носу выборы, конфликтовать с людьми власти ни к чему.

Ещё у глухого, без окон, торца «деревяшки» Айтышев понимает, что кедрач продолжают валить. Слышен звук работающей техники, а когда Айтышев оказывается с обратной стороны «деревяшки», становится видно, как за узкой полосой леса вдруг подпрыгнет верхушка кедра и тут же клонится, исчезает за другими деревьями.

У Айтышева каменеют желваки.

Скоты, ничего не боятся!..

Крупным решительным шагом он направляется к гриве. Он здесь, и всё должно перемениться. Откуда такая уверенность – неизвестно, но она переполняет Айтышева, заставляет раздуваться ноздри.

– Стой! – кричит он и поднимает кверху руки, скрещивает над головой. – Стой, сказал!..

В лесу по-зимнему полно снега, весны почти не чувствуется. Разве что мороз не давит и запахи сильнее. Чадящий и громыхающий монстр доделывает операцию, дисковые пилы с визгом срезают на стволе сучья. Потом голый и прямой, как карандаш, ствол укладывается на лесовоз. Лишь после этого валочная машина замолкает, из кабины выглядывает оператор в оранжевом комбинезоне, бросает:

– Подожди, я сейчас!

Айтышев тяжело смотрит на приближающегося оператора. Молодой, совести у таких мало.

– Тебе сколько надо? – опережает парень. Голос приглушённый, оператор воровато оглядывается на не до конца загруженный лесовоз.

– В смысле? – не понимает Айтышев, на секунду-другую его запал сбит.

– Сколько хлыстов надо, говорю? Кедр, ель, сосна?..

До Айтышева доходит. Кровь ударяет в голову.

– Заткнуть рот хотите?!. Взятку предлагаете?!. – звереет он. – Не купите! Так и скажи тому, кто послал!..

Оператор пожимает плечами:

– Ваши мужики подходят, договариваемся. А чего, нормально. Думал, ты тоже.

Он поворачивается и уходит. Оранжевый комбинезон ярким пятном выделяется на фоне срезанных, в лохматой хвое сучьев и свежих, похожих на открытые раны, пней. Земля и снег перемешаны, перемолоты гусеницами и колёсами техники.

Айтышева трясёт от обиды и злости. Давно его так не унижали.