В Туапсе им не понравилось, решили перебраться в соседний Агой, где когда-то отдыхали «дикарями». Но и здесь многое изменилось. Море стало не таким чистым, на мелководье уже нельзя было увидеть рыбешек с забавным названием «барабульки».

Занятая прежде огородами лощина, в которой, говорили, во время войны базировалась эскадрилья И-16, были застроена дорогими коттеджами. Сосны по краям лощины тоже оказались за высокими заборами из дорогого красного кирпича. Место, где когда-то стояли их палатки «дикарей», теперь нельзя было даже угадать.

«Неужели не мешали лётчикам?.. – расслабленно думал Анохин о соснах. Он часто лежал на горячих гладких камнях, которых на пляже было множество, выгревал свой северный бронхит. – А, да, столько лет после войны… Выросли».

Иногда он открывал глаза и смотрел в сторону навеса, в рейчатой тени которого ела персики и читала книгу жена. Неподалёку молодежь играла в волейбол, слышны были крики и удары по мячу. Анохин находил глазами Настю, смотрел на неё. Слава богу, обошлось. Думать о том, что будет дальше, не хотелось. Людмиле нужно будет оставить работу и увезти Настю в Башкирию, там жили её родители. Места не такие привлекательные для торговцев дурью, как их богатый северный город.

Вечерами они выходили гулять, Настю от себя не отпускали. Та этим тяготилась. «Мапа, меня на дискотеку приглашали, там ничего такого…» Отвечала жена: «У тебя ещё поворачивается язык?» Как-то душной южной ночью Людмила прошептала: «Может, замуж её выдать? Видел, какая она уже… Отвлечёт». Они лежали после тихого, украдкой секса – спали в одной комнате с дочерью, – за стеной храпела семья хозяина-армянина. Анохин промолчал. Слова жены были не такими уж и дикими.

После случая с Настей многое выглядело иначе. Ненужным и далеким стало казаться его недавнее острое желание побывать на родине бабы Зои, мысли о русском человеке. «Блажь, интеллигентские заморочки. Это пока жареный петух не клюнет». Лежа на пляже, гуляя вечерами по Агою, распивая во дворе с хозяином тутовую самогонку (армянин всё жаловался, что отобрали под коттеджи его участок в лощине), Анохин ловил себя на том, что ему было предупреждение. И не раз. То ли ящик, то ли ларец из сна, который он пытается открыть, ломает ногти, но так в него и не может заглянуть. И не случайно с утробным ворчанием из ящика появляется рука и захлопывает крышку обратно.

Кто он такой, чтобы судить о народе и русской цивилизации? Великие умы она ставила в тупик. Разве не об этом слова Тютчева? А Чаадаев? А «Путешествие из Петербурга в Москву», которого стали в последние годы стесняться?.. Почти вся классическая литература об этом. Нельзя быть таким самонадеянным. Хорошо ещё, с Настей закончилось более или менее благополучно. По крайней мере, пока. Предупреждения надо слышать.

Домой ехали на поезде, Людмила боялась летать. За окном богатый Юг, переходящие одно в другое людные селения, бесконечные поля и лесополосы. На следующее утро многое уже было иначе, южный праздник сошёл на нет. Двухэтажные особняки стали встречаться лишь вблизи крупных городов. «Хорошо-то как в России! Слава богу, кончилась жара!..» – Людмила с Настей стояли у приспущенного окна, дышали полной грудью.

Попутчики часто менялись. В одном с ними купе ехал в областной центр пенсионер с жалобой на суд, не принимающий заявление на управляющую компанию. «Голимое жулье! – Дедок энергично рубил ладонью воздух. – Обирают только так, а им поддержка, понимаешь!..» За Саратовом в вагон ввалились громкоголосые подростки, участники смотра военной песни. Стало суматошно и шумно, руководитель извинялась, заглядывая в купе и прикладывая руку к груди. В предместье большого города на Урале обогнали олимпийскую эстафету. По асфальту рядом с железнодорожными путями трусили несколько человек с факелом. Олимпийская эстафета. Добротные спортивные костюмы цвета российского флага, солидный эскорт из лоснящихся полировкой иномарок. «Ох уж эти потёмкинские деревни!..» – хмыкнула Людмила, взглянув на мужа. «Не поняла», – отозвалась Настя. «И не надо тебе!».

На одной из остановок за Тюменью не разрешили выходить из вагона, проводница просила отойти от окон. Анохин не отошёл, смотрел на озабоченных людей у противоположной стороны платформы. Там что-то собирали с путей, складывали в пластиковые мешки. «Жуть, сам голову под колёса сунул!.. Под платформой сидел, электричку ждал», – пробормотала поднявшаяся в вагон проводница. «Совсем с ума народ съехал, – тоже вполголоса отозвалась напарница. – Никогда не было, чтобы голову».

Анохин вернулся в купе, на вопрос жены, что случилось, пожал плечами. Несчастный случай. Однако всю оставшуюся до дома дорогу, а потом и позже думал о неизвестном самоубийце, о богатом юге и серых деревеньках, о том, что увидел на родине бабы Зои, и ещё о многом. Не выходило из головы.

И уже не так был уверен, что сон с ларцом был ему предупреждением. Может, простое совпадение? Мало ли что может присниться. Не всяко лыко в строку.