Отчего на душе с самого утра тревожно, стало ясно по дороге в администрацию. История с Побочным лишь одна из причин. Тревога – невразумительная, томящая – была вызвана снами. Приснившееся ночью заставляло сжиматься в груди. Весь день Анохину стоило труда не показывать своего состояния. Удавалось не всегда, оттого, наверно, и сорвался на безобидную Анну Семёновну на остановке.

За недолгие минуты дрёмы ему представлялось разное, но одинаково тревожное. То огромный заброшенный цех с пустынными пролётами – из тех, что показывают в американских триллерах. От оголённой арматуры балок и разбитых ячеистых окон исходила угроза. То Анохину являлась баба Зоя, что-то неясное бормотала, раскачивалась на табуретке посреди деревенского дома. Багровый закат за окном, неприбранные волосы, баба Зоя морщит свой нос уточкой, торопливо проводит по углам рта тёмными от работы пальцами. И отчуждение, полное безразличие к нему, маленькому Вите, испуганно смотрящему на неё.

Но тревожней всего был старый сон со шкатулкой. Анохин упорно пытается открыть её, цепляет крышку пальцами, ломает ногти. Вставляет в щель между крышкой и стенкой нож, поворачивает рукоятку, явственно чувствуя, как напрягается кисть. Но ничего не получается, шкатулка не поддаётся. А когда крышка наконец открывается и Анохин пытается заглянуть внутрь, из шкатулки раздается утробное ворчание, высовывается поросшая волосами рука и захлопывает крышку. Морозный ветер по телу, ужас леденит душу, стягивает кожу на голове. Вынырнув из сна, Анохин, как и в прежние разы, явственно чувствовал пальцами шершавую поверхность шкатулки.

Он не очень верил в сигналы подсознания. Считал, в этом много надуманного, спекуляций – людям нравится мистика, тайны, нравится чего-то бояться. Но сердце ударило, когда по дороге в администрацию заиграл мобильник, и на дисплее высветилось имя жены. Неизвестно отчего сразу поняв: оно! – Анохин сказал севшим голосом:

– Да, Люда?

Жена молчала.

– Говори! Почему молчишь?!. – закричал Анохин, не в силах сдержать себя. – Настя? С Настей?..

– Витя, ты нужен дома.

– Что с Настей? Говори!

– Она в больнице, – после паузы сказала жена. – Она хочет видеть тебя.

– Что случилось?!

Жена опять замолчала.

– Ну?!

– Передозировка.

– Выезжаю, – бросил Анохин и отключил мобильник.

«Я же говорил, я говорил!..» Но что он говорил, от чего домашних предостерегал, он и сам сейчас не мог бы сказать.

Анохин позвонил Ирине и Боброву, они после обеда опять пошли с группами по Михеевке, приказал возвращаться. Срочно уезжаем. История с Побочным казалась теперь ничтожной, не стоящей внимания. Хотя с ней следовало определиться в первую очередь.

– Судиться будешь? – спросил глава сельской администрации, откладывая «Российскую газету». Он находился в своем кабинете, сидел под анодированным двуглавым орлом на стене. Смотрел Анатолий Григорьевич, прищурившись. – Скажи, оно тебе надо?.. Парня твоего побили, согласен, но он сам полез куда не следует. Участковый говорит, заявление поступило от помещика. В смысле, Дыбова.

Это «ты», снисходительный тон… В другое время Анохин резко ответил бы, поставил Анатолия Григорьевича на место. Но сейчас следовало держать себя в руках. Не до амбиций.

– Ладно, предположим, суд. Чем закончится, это ещё вилами на воде, – неспешно, с ленцой говорил глава. Он свинтил крышку с полупустой пластиковой бутылки, налил в стакан минералки и выпил жадными глотками. – Ты грамотный человек, в университете работаешь, должен понимать установки, которые на сегодняшний день существуют. Мы чего строим? Капитализм. А это частная собственность, приоритет закона – её защита. Ну, поставили твоему парню пару фингалов, так суд на это не посмотрит. Людей вон убивают, и то дают условные срока. Телевизор смотришь, должен знать. Опять же, от вас не наездишься – судить-то здесь будут, согласен? А то и вообще твоего студента стразу под стражу возьмут. А что, запросто, Дыбова в районе уважают, в авторитете человек…

Анохин в конце концов не выдержал, подался вперед:

– Хорош тюльку гнать, понял?! – Он сам от себя таких слов не ожидал, выскочило откуда-то из пассивного запаса. – Слушай сюда внимательно! Вот командировка, отмечай сегодняшним числом – и ты меня не знаешь, я тебя не знаю. А это возьми, делайте со своими Дыбовыми, что хотите! – Анохин бросил на стол справку из городской поликлиники и постучал по столешнице костяшками пальцев. – Я свое заявление отзываю, но смотри, в случае чего ответишь! Лично ты, усёк? Развел здесь, понимаешь!..

Анатолий Григорьевич несколько секунд молчал, смотрел удивлённо. Он тоже не ожидал от Анохина такой реакции и таких слов.

– Не понял.

– Поймешь! Думаешь, выше тебя и помещика никого нет?.. Разрешение у гастарбайтеров на работу есть? Зэчки публичный дом в селе устроили, Дыбов толком не платит, на кусок хлеба женщины проституцией зарабатывают. А ты покрываешь!.. – Анохин ткнул пальцем в бутылку с минералкой. – Сушняк давит? Хачики тебя прикормили, за сто граммов своих с потрохами сдаёшь!..

Было не до самоиронии, но в голове всё же мелькнуло: «Не тем я в жизни занимаюсь, не тем!.. Шантаж моё призвание» На минуту, но это отвлекало от мыслей о дочери.

– Стоп! – Он потянулся к столу и выхватил справку. – У меня будет. На всякий случай!..

Блеф тоже бывает нужен. Если благородней – смелость города берёт. С волками жить…

О причине скоропалительного отъезда Анохин сказал только Ирине. И то лишь:

– Семейные обстоятельства.

Аспирантка допытываться не стала, только сочувственно взглянула и принялась подгонять студентов. Если быстро собраться, можно было успеть на последний автобус. Как получится дальше – неизвестно. Лето, с билетами на поезд сложно. А те, что были куплены дома заранее, придётся сдать.

Встречаться с Лидией Степановной не хотелось, отнести ключи от школы Анохин попросил Ирину. Директор, похоже, тоже не горела желанием встречаться, принимать школу не пришла.

– Может, вам лучше на самолёте?.. – сказала Ирина уже в здании вокзала, когда стало ясно, что билетов на ближайшие поезда нет и не предвидится. – Я бы ребят сама как-то довезла.

Анохин тоже об этом подумывал, но оставлять студентов было нельзя. Димка Побочный, не снимая тёмных очков, уже знакомился с какими-то быстроглазыми персонажами. «Опять ищет приключение на свою задницу», – раздраженно подумалось Анохину.

Но всё это вскользь. «Настя, родная моя, милая, ну что же ты так?! Зачем?!. – Это было главное, оно шло глубинным тёмным током, ни на секунду не оставляло, что бы Анохин теперь ни делал, о чем бы торопливо ни думал. – Я без тебя жить не смогу, не оставляй меня! Пусть лучше со мной что-нибудь! Умоляю, на коленях перед тобой стою!..»

– Могу чем-то помочь, Виктор Иванович?

Анохин не сразу понял, что это Вассин. Лицо у того было озабоченно нахмуренное.

– Вы почему здесь, Женя?..

– Стреляли, – попробовал отшутиться Вассин цитатой из старого фильма. – Хотел повидаться с вами, а мне говорят, уехали. Какие-то проблемы.

– Билетов не можем купить, вот главная проблема. – Вассину тоже не хотелось ни о чем рассказывать.

Бывший студент подумал.

– Есть вариант. На «газели» поедете?.. У меня знакомый извозом занимается. Думаю, все в его «газели» поместитесь.

Вассин стал звонить, всё сложилось удачно, знакомый оказался не занят и машина на ходу. Через полчаса уже ехали. «Жаль, толком не попрощались. Славный парень», – подумал Анохин. Но о Вассине и обо всём, связанном с этим человеком, думалось тоже вскользь, невнимательно.

Это была самая длинная ночь в его жизни. Рассеянные конуса света впереди, встречные машины, которых после десяти часов становилось на трассе все меньше, томительное гудение мотора. Студенты в салоне сначала разговаривали и смеялись, потом притихли, к полуночи задремали. «Счастливые, – прошло краем сознания. И опять: – Настенька, девочка моя, солнышко! Возьми мою жизнь, мне ничего без тебя не нужно, только живи! Прошу тебя, на коленях стою, ноги твои милые целую, каждый пальчик. Не оставляй нас с мамой, пожалей! Всё наладится, ты молодая, многие ошибаются в таком возрасте, это поправимо. Я не смогу без тебя, я умру, если ты умрешь! Твой мапа тебя просит, пожалей, не оставляй!..»

Не казалось странным, что по-настоящему темно так и не стало. А после часа ночи впереди справа небо уже разгоралось.

Белые ночи. Ехали на север.