Никогда не знаешь, где встретишь бывших студентов. В школах выпускников их пединститута, с недавних пор носящего гордое название гуманитарного университета, было не так уж много. Узнающие взгляды Анохин ловил в самых неожиданных местах: из-за толстого стекла отделения банка, в нефтедобывающих ЗАО, в которые приходилось обращаться за спонсорской помощью, в какой-нибудь из городских библиотек или в краеведческом музее.

Однажды на грудь ему бросилась кондуктор в автобусе: «Виктор Иванович, не узнаете? Я у вас училась!.. Конечно, почти десять лет прошло, забыли. А я ваши лекции помню, была в вас влюблена. Надо же, ссыкуха, сразу после школы, в преподавателя влюбилась!..» И открытый, смеющийся взгляд, уверенность молодой женщины, у которой всё хорошо.

Не все, конечно, вели себя так. Случалось, бывшие студенты при встрече старались не замечать. Может, потому, что не у всех учеба была связана с приятными воспоминаниями, а теперь появилась возможность продемонстрировать независимость. Или, быть может, институт и всё с ним связанное стало для этих людей прошлым, ненужным, тогда как жить следовало только настоящим и будущим. Анохин к такой реакции давно привык и относился к ней так же, как и к ностальгической радости. Хотя, конечно, второе было приятней. Помнят, благодарны. Его труд имеет не только денежный эквивалент, ежемесячно переводимый на карточку. Вернее – не столько.

О Вассине Анохин сначала услышал. Дежурившие на кухне студентки сообщили, что приходил какой-то человек, говорит, выпускник их университета. Обещал зайти вечером. И в самом деле, ближе к ужину на пороге учительской стоял крупный, с наметившимися залысинами мужчина лет тридцати и неуверенно улыбался.

– Виктор Иванович, разрешите?..

Вассина Анохин не помнил, разве что в уголке сознания брезжила необычная фамилия – с двумя «с», от «Васса». Да и сложно было узнать в этом матереющем мужчине недавнего выпускника. Анохин отодвинул от себя полевые дневники.

– Заходите, конечно.

Мужчина ступил в учительскую.

– Днем я вас не застал…

– Так это были вы?.. Мне говорили. Присаживайтесь.

Мужчина взял стул, опустил на полированную столешницу сцепленные в замок руки. Волнуясь, тут же убрал их.

– Услышал про фольклорную экспедицию, думаю, хорошо бы пообщаться. Время учёбы в институте для меня… Ну, отечество нам Царское Село… В смысле, по Пушкину….

Смешавшись, Вассин замолчал. Эта не идущая взрослому человеку робость располагала, вызывала к Вассину симпатию.

– Да вы не волнуйтесь, – сказал Анохин то, что говорил в подобных случаях на экзаменах. – Не волк же я, не съем.

Вассин улыбнулся. Улыбка тоже понравилась Анохину. Открытая, почти детская. Вассин рассказал, что живёт в соседней деревне, учитель местной девятилетки. Сначала работал в городе, преподавал язык и литературу, но пришлось переехать – в деревне им с женой дали жильё, есть приусадебный участок. А в городе нужно было снимать квартиру, что с учительской зарплатой и ребёнком делать непросто.

Плохо же в деревне то, что практически не с кем общаться. Конечно, Интернет, электронная почта, форумы – всё это доступно даже здесь, но живого общения заменить не может. Коллеги в основном пожилые, пенсионного и предпенсионного возраста люди, их мало что интересует. Потому он так обрадовался, когда узнал, что в Михеевку приехала фольклорная экспедиция из института.

Вассин действительно истосковался по серьёзным разговорам, это стало ясно во время первой же встречи. Они просидели в учительской до темноты. И лишь когда раз в третий заглянувшая в учительскую Ирина напомнила про ужин, Вассин поднялся.

– Заболтал я вас, Виктор Иванович. Может, зайдёте в гости?.. Здесь недалеко, по трассе полчаса.

Вассины обитали в вагончике, или, как говорят на Севере, в балке. Жилье, похоже, было временным, рядом стоял домишка с оголёнными стропилами и окнами без рам. Из него и появился Вассин с молотком в руках, когда Анохин на следующий день отыскал в ближней деревушке его усадьбу.

– Нашли, Виктор Иванович? Я же говорил, деревня небольшая, любой покажет. – Вассин повернул голову к вагончику: – Михаил, слышишь меня? Ко мне аллюром!

Из вагончика никто не появился.

– Решил вот заняться ремонтом. Пока дождёшься от администрации, лучше самому, так быстрее. Да и качественнее.

Анохин окинул взглядом участок. Теплица с просматривающимися за армированной плёнкой помидорами. Морковные, свекольные и капустные грядки. Картофельная ботва на задах… Всё ухоженное, не скажешь, что здесь живут вчерашние горожане.

Перехватив взгляд, Вассин не без самодовольства заметил:

– Обживаемся понемногу. К следующему лету, думаю, накопим на машину, без неё здесь нельзя. На подержанную, конечно. А пока дом отремонтирую, подпол приведу в порядок… К сентябрю, думаю, заселимся.

– Ремонт непростое дело. Опыт нужен. – Анохин отметил, насколько увереннее Вассин чувствует себя здесь, чем тогда, когда приходил в школу.

– Не боги горшки обжигают, Виктор Иванович! Главное, желание, а этого не занимать. – Вассин опять повернул лицо к вагончику. На этот раз позвал громче, строже: – Мишка, обормот, отлучу от компьютера! Слышишь меня?..

Наконец из вагончика показался мальчишка лет восьми, недовольно протянул:

– Чего-о-о?..

– Быстро за мамой! Скажи, Виктор Иванович пришёл. – И уже Анохину: – Обратная сторона прогресса. Вместо речки, леса, друзей – компьютер! Для того мы в деревню перебрались, чтобы он от монитора не отлипал?..

Вассин вдруг оценивающе, с некоторым сомнением взглянул на Анохина.

– Виктор Иванович, не поможете шифер наверх забросить?.. Извините, что я с такой просьбой, надо дом накрыть, пока дождей нет. Жена теперь мне не помощница, а то бы не просил.

Жена Вассина и в самом деле была не помощница. Это выяснилось минут через десять, когда она появилась, закрыв на время деревенскую библиотеку, в которой работала. Женщине предстояло скоро рожать. Двигалась она осторожно, губы и нос, как у беременных бывает, припухли. Однако стол в вагончике Светлана накрыла быстро, вскоре Мишка пришёл звать обедать.

– Недавно читаю в Интернете о Швеции: период великодержавия. Представляете, Виктор Иванович – великодержавия!.. Я и не знал, что у них такой период в истории был. А ведь в самом деле при Карле Двенадцатом вся Восточная Европа перед Швецией трепетала. Да и Центральная тоже. – Вассин размешивал в борще майонез, ему не терпелось продолжить разговоры, начатые в школе. – Или Австрия. Века не прошло, как стала маленькой и нейтральной, а до того империя, турок в Европу не пустила, с Наполеоном воевала… Света соврать не даст, она истфак окончила.

– Ты предложил бы Виктору Ивановичу… – Жена намекающе улыбалась припухшими губами.

Вассин хлопнул себя по лбу.

– В самом деле, Виктор Иванович! Я сам не очень, но на всякий случай держу. – Не поднимаясь с места, он потянулся к шкафчику, открыл створку. В тесном пространстве вагончика всё было под рукой. Вассин достал бутылку. – Или Турция. Сейчас только специалисты знают, что Порта тоже была империей, весь Ближний Восток подчинила, Египет… Будете?

Анохин также предвкушал разговор, который будет интересен не только Вассину. А тот, продолжая рассуждать, наполнил поданные женой рюмки.

Смысл рассуждений сводился к следующему. Кто может с уверенностью утверждать, что Россия тоже не прошла свой пик, своё великодержавие? Сначала небольшое княжество, прираставшее окрестными землями, потом подчинение Рязани, Твери и Великого Новгорода, выход на Волгу. А там уже и империя Петра и Екатерины II, при которой ни одна пушка в Европе не могла выстрелить без согласия России. И Советский Союз, та же империя, одна из главных сил в мире, особенно после Второй мировой. Наивысшая точка. Дальше – стремительно угасающая пассионарность, резкий спад, сумерки. Рим перед завоеванием варваров.

Конечно, мир теперь другой, вырезать население никто не станет, но насчёт национальной гордости говорить не приходится. Град обречённый. Нет идеи, крепящей нацию, нет стержня. Раньше стремились к коммунизму – какая-никакая, а идея. Не может быть идеей желание обогащаться. Слишком оно приземлённое, куцее, скотское. Религия – на любителей, на бабушек и дедушек. Понимая это, власть нагнетает патриотизм. Вспомнили об обеих Отечественных, изгнание поляков Мининым и Пожарским. Осталось вспомнить про Олегов щит на вратах Царьграда и походы Святослава. Нынешнего-то ничего нет. Гордиться предлагается прежним, чужим, к чему отношения нынешняя Россия не имеет…

Во время монолога Вассин навалился локтями на стол. Лицо у него покраснело, беспокойные пальцы сжимались и разжимались, будто искали себе занятие.

Анохин с интересом посматривал на недавнего выпускника. Думает человек, размышляет, а это дано не каждому. Отрадно видеть, как из не отягощенных знаниями ребят что-то в итоге получается. Рассуждения Вассина были по-молодому запальчивы и просты, но это пройдёт. Главное, чтобы осталось желание думать, чтобы не заплыло жиром возрастного безразличия и самодовольства. Иначе прибавится ещё одна овца в послушном, бездумном стаде.

– Я бы не стал посыпать голову пеплом. Рано нас хоронить, – сказал Анохин и пригубил рюмку. – Вывернемся, не первый раз. Как там у Толстого – образуется. Слишком мы большие, чтобы так запросто кануть в Лету. Да и почему всё сводить к военной силе? У России великая культура.

– А также в области балета мы впереди планеты всей!.. – подхватил Вассин.

– Женя, – вполголоса упрекнула жена.

Анохин улыбнулся.

– Все нормально, Света. Каждый имеет право на собственную точку зрения.

Если что-то и могло его задеть, то никак не ерничание захмелевшего Вассина. Это не раз приходило в голову и ему самому, но подобные мысли, высказанные другим, были отчего-то неприятны.

О том, что ему хотелось узнать, Анохин заговорил, когда после обеда занялись шифером. Он догадывался, каким, скорее всего, будет ответ – не для того люди перебираются в деревню, чтобы менять свою жизнь ещё кардинальней, – но всё же заметил, как бы между прочим:

– Сейчас многие молодые уезжают. Учат язык, приживаются. Существуют государства, которые в подобном заинтересованы. Теперь это не преследуется, предателями эмигрантов никто не считает, как в Советском Союзе…

Вассин принял очередной волнистый шиферный лист, снял рабочие рукавицы и присел вверху у лаза на чердак. Были видны его голые щиколотки над поношенными кедами.

– Я думал об этом, Виктор Иванович. Кое-кто из знакомых уехал. Канада принимает, Австралия, Новая Зеландия – они экспансии Юго-восточной Азии боятся. Ай кью у нас со Светой нормальные, проблем со здоровьем нет, семья перспективная. В общем – шансы есть.

– И?..

– Кому за границей нужны русские гуманитарии!.. – хмыкнул Вассин. – Опять же, мы здесь родились, выросли в этой культуре, будем всё время чувствовать себя за границей чужаками.

– Это уж как водится, первое поколение жертвенное. Уезжают ради детей. Мишка чужим себя чувствовать не будет.

– Это, конечно, так, но…

Вассин замолчал, принялся ковырять мозоль на ладони. Анохин подумал, что он заговорил о слишком интимном, которое не обсуждается даже с преподавателем, пусть и уважаемым. Евгений неожиданно засмеялся, посмотрел в глаза.

– За державу обидно, Виктор Иванович!.. – Шутит он или говорит всерьёз, было не разобрать. – Россия ещё встанет на ноги. Я не верю, что всё необратимо.

– А как же Швеция, Австрия и Турция?.. Сам только что говорил.

– То они. У нас другое.

– Россия третий Рим и четвёртому не быти?..

– А хоть бы и так. – Вассин смотрел серьёзно. – Гибнут тогда, когда смиряются. Наш народ не такой. Мы ещё заставим с собой считаться.

«Твоими бы устами… – подумалось Анохину. Хотя он и сам на это надеялся. – Но вот что удивительно. Почему для русского человека нет ничего важнее, чем величие государства? Потому, что устроить свою жизнь, как в Европе, не получается? Что это единственная отдушина для гордости и достоинства?.. Отчего мы ставим знак равенства между собой и государством? Тешимся его силой, влиянием? Они по определению преходящи, как всё вокруг».

Но говорить об этом сейчас не следовало. Всему свое время. Вассин сам должен задаться таким вопросом. Или не задаться – возможен и такой вариант.

На следующий день Анохин привёл с собой Побочного, Боброва и Дениса Малеева. Ребята согласились помочь – как-никак Вассин – бывший студент их университета.

Интересно было смотреть, как парни сноровисто передвигались по верхотуре, будто всю жизнь только тем и занимались, что крыли крыши. На глазах серые прямоугольники шифера закрывали соединяющие стропила доски. Анохин усмехнулся: ребята молодые, яйца свежие, так говорят в приобских деревнях, – всё на лету схватывают… Сам он отмерял на земле полосы идущего под шифер рубероида, подавал гвозди и другую необходимую мелочь.

– Хорошо в краю родном, пахнет хлебом… энд молоком! – выдал Побочный, сидя на коньке крыши.

Бобров отозвался:

– Размер хромает, пиит!

– Под словом «молоко» подразумевается нечто иное, – по обыкновению меланхолично заметил Денис Малеев, загоняя в шифер специальный гвоздь с большой шляпкой.

Димка не унимался:

– Вышел в поле… – Он на секунду запнулся, переиначивая частушку. – Нет, так: влез на крышу, лёг поспать – далеко кругом видать!

– Эквилибрист, чтобы на крыше спать? И как это – спать и смотреть?

– Я на солнышке лежу, я на солнышко гляжу…

– Какой он эквилибрист – приколист!..

Вассин с усмешкой посматривал на студентов. Пацаны, резвятся… На Мишку, подошедшего слишком близко в дому, прикрикнул сверху:

– Михайло, у тебя что, с памятью плохо?.. Быстро к маме! Шифер может сорваться, соображай!.. – Похоже, в глазах студентов Вассину хотелось выглядеть серьезным мужчиной, непререкаемым семейным авторитетом.

Мишка нехотя отошёл от дома. Весь день он норовил быть поближе к весёлым дядям, так не похожим на других взрослых. Мишка даже о компьютере забыл.

В Михеевку возвращались в сумерках. Пошли напрямик через светящиеся берёзовые колки и тёмные балки. В низинах густел остывающий вечерний воздух, сильно пахло травами. На небе проклёвывались влажные звёзды, было тихо, едва слышно гудела трасса.

Анохину вспомнился случай из детства. Почти такой же вечер, он в Ленинграде, уже темно, но мама домой не зовёт. На скамейке у подъезда рядом с ним какой-то человек, они разговаривают. Лица человека Витя не видит, но голос спокойный, немолодой, добрый. Однако это не отчим и не дед Саша. Витя делится с человеком, лица которого не рассмотреть, своей мечтой. Ему надо найти кисточку, а лучше две, которые можно прицепить к ошейнику соседской собачки. Будет очень красиво. Человек рядом соглашается, да, красиво. Отчим и дед Саша посмеялись бы, серьёзно не отнеслись, а здесь полное понимание и сочувствие – и Витю заполняет благодарность к кому-то надёжному, большому и доброму рядом. Этот человек – а может, и не человек вовсе – дороже ему сейчас всех людей на свете. Роднее мамы, бабы Зои, деда…

Что это было, Анохин не знает. Того человека он больше не встречал. Или встречал, но не узнал. Волшебство сумерек? Прикосновение к вселенской душе? К безмерному пониманию и сочувствию? К Богу?..

– Виктор Иванович, а ведь мало что меняется, вы согласны? Так здесь было и сто лет назад, и двести. И потом так будет. – Голос Малеева прозвучал одиноко, тревожно. Похоже, студенту было не по себе.

Свою затерянность в тёмном просторе почувствовали и остальные ребята. Побочный перестал всех подгонять, хотя его ждали какие-то дела в Михеевке. Шли молча, трава под ногами стала податливой, кроссовки были мокрые от росы. Гена Бобров, желая стряхнуть наваждение, громко, безапелляционно заявил:

– Сомневаюсь! Скоро и такие медвежьи углы подомнёт глобализация. Она как танк – всё под себя подминает!

– Ага, подомнёт, – не согласился Малеев. – Только не здесь, вон сколько всего. В России есть места, где нога человека вообще не ступала.

– Ну и что? Я имею в виду единую всемирную цивилизацию. Прикинь, в Киевской Руси были древляне, дреговичи, уличи и тэ дэ. А в итоге культура полян стала главенствующей, все остальные подмяла под себя.

– Ладно тебе! – заговорил Побочный. – В амазонской сельве индейцы до сих пор ходят голые и охотятся с луками. Какая нафиг глобализация! Тысяча лет должна пройти, больше разговоров!..

Ребята принялись спорить, забыв о тёмном просторе вокруг и своей неприкаянности в нём. Анохину опять подумалось о смывающем всё времени. В последние годы к нему всё чаще приходили такие мысли – без особой на то причины, казалось бы.

Когда-то через эти берёзовые колки и балки проходили дикие монгольские воины, пахнущие конским потом, кострами и кровью. Ещё раньше, когда не было колков и балок, а на многие сотни и тысячи километров простирался другой ландшафт, прошли скифы и сарматы в звериных одеждах. Где они? На чём их след? Что оставили? Могильные курганы с истлевшим прахом, с остатками ломких волос на голых черепах?.. В глухих урманах обитали мелкие народцы, оттесненные сильными соседями. Ездили на оленях, рыбачили и охотились, поклонялись лесным и речным божкам, воевали с такими же, как сами, гонимыми людьми, были счастливы и несчастны…

Череда племен и народов уходит во времена, о которых страшно думать. И по сравнению с которыми твоя жизнь так ничтожна и необязательна.