Катилось к концу скудное сибирское лето. Геннадий Иванович, посидев короткий срок в музейной библиотеке, собрал нужный ему материал и благополучно отбыл в столицу. Пришло время дождей и скоротечных гроз. Ничем не прикрытый провал подземного хода принимал в себя льющуюся с неба влагу, и нечего было вести в нём хоть какие-то восстановительные работы, а тем более найти желающих этим заниматься. Сам Павел всё больше убеждался, его родной город испытывает полнейшее равнодушие к своему прошлому, и вряд ли в скором будущем наступят какие-то перемены и сообщество поменяет свои ориентиры. Нет, он ничуть не сомневался в том, что горожане наверняка любят и ценят свой город, как дети трепетно относятся к своим родителям. Только вот беда, большинство населения выросло в условиях полного безотцовства, а то и вовсе в искусственных инкубаторных условиях, где их пичкали искусственным кормом из цитатников вождей и завзятых террористов. Государство умело дозировало информацию, дозволенную к употреблению, убирая живое семя и оставляя лишь мёртвую шелуху, оболочку от некогда живших в этой стране людей и событий.

Имена царей и императоров были окутаны хорошо охраняемой тайной, хранимой ничуть не хуже, чем модели новейшего вооружения. Каждого из российских самодержцев наградили обидными прозвищами, возведя их клички в абсолют, и если о них упоминалось, то лишь в самых исключительных случаях. И власть во главе с идеологами коммунизма своего добилась: историческая наука стала сухой, донельзя скучной и мало кому интересной. Страна Советов объявила новую эру социализма, забыв, кому населяющий её народ обязан своим появлением на свет, то есть о своих истинных родителях. А не далее как два десятка лет тому назад самовластный диктатор считался для всех и каждого не иначе как «отцом народов». Вот только почему-то имя матери нигде не упоминалось. Так вот и жил советский народ без материнской любви под жёстким отцовским присмотром. Может быть, всё это мешало Павлу посвятить всего себя разгадке многочисленных вопросов, связанных с прошлым. Равнодушие порой пострашнее жестокости. Оно как опухоль изъедает человека изнутри и делает его безвольным. Если кинжал или пуля убивают сразу, то глухое непонимание обволакивает тебя незаметно, оставляя невидимые постороннему взгляду раны, и в скором времени ты становишься таким же, как все, и постепенно тонешь в вязкой среде повседневных дел, которые не дают тебе возможности заняться тем, чему на самом деле ты был предназначен. Если бы Павлу не встречались такие люди, как Сергей Пятков или московский историк Геннадий Иванович, он бы давно бросил искать следы пребывания Ермака, рыться и расшифровывать смысл старинных летописей, раскапывать подземные ходы и просто бы жил, как живут другие, радовался каждому новому дню и не сожалел бы под вечер о том, что прожил этот день напрасно.

Правда, продолжать раскопки найденного хода в одиночку не имело смысла, да и опасно работать под сводами едва державшихся кирпичей, а потому он решил, что коль судьбе будет угодно, она обязательно пошлёт ему помощников. Надо просто набраться терпения и ждать.

А вот увидеть своими глазами те самые портреты Ермака, о которых говорил Геннадий Иванович, ничего ему не мешало. И он отправился прямиком в музей, благо многие сотрудники уже принимали его за своего человека.

Его направили к главному хранителю музейных фондов, и в её кабинет он вошёл с внутренним трепетом, ожидая отказа, а то ещё и насмешек в свой адрес, к чему постепенно привык, досыта натерпевшись их во время своих неумелых расспросов едва ли не каждого встречного по интересующим его темам.

Главным хранителем оказалась седовласая дама в роговых очках. В глаза бросалась ее величественно откинутая чуть назад голова с уложенными крупными волнами волос и хриплым голосом завзятой курильщицы, сидевшая с царственной осанкой в старинном кресле, не выпуская из пожелтевших пальцев папиросу марки «Казбек». Открытая пачка с всадником в чёрной бурке лежала прямо перед ней. Павлу даже показалось, что сейчас ему будет предложено взять одну из папиросок и от души затянуться, не выходя из кабинета хранительницы. Но этого не случилось, зато она снисходительно выслушала его и царственно кивнула, выразив тем самым своё согласие, негромко добавив:

– Идите к научным сотрудникам, скажете, я разрешила.

Ещё не веря в происходящее, Павел, споткнувшись о высокий порог кабинета, который он с радости не заметил, выкатил в коридор, боясь, как бы грозная дама не передумала, и постучался в дверь, на которой находилась скромная табличка «Научные сотрудники».

Послышалось невнятное «да», он вошёл, огляделся. За столами, стоящими вдоль побеленных стен небольшой, но светлой комнаты сидели две девушки на вид чуть ли не вчерашние школьницы. Он решил, что ошибся и они такие же, как он сам, посетители, но одна из них, поправив сползающие с носа очки, поинтересовалась целью его визита, задав вопрос, которого он не ожидал:

– Вы сантехник? У нас вот водопроводный кран не работает, – и сделала жест рукой в сторону раковины, висевшей в углу.

Павел хотел было возмутиться, но сдержался, подумав, видно, что он выглядит столь неважно, коль его приняли за обслуживающий персонал. Стоило по такому случаю и галстук надеть. И уверенно ответил:

– Кран, конечно, посмотрю, но сперва покажите мне портреты Ермака, мне разрешили.

Обе девушки оторвались от своих записей и почти одновременно задали один и тот же вопрос:

– Опять фотографировать. Так ведь недавно снимали…

Сообразив, что этим стоит воспользоваться, Павел согласился.

– Понимаете, предыдущие снимки не получились. Плёнку засветили.

На своё счастье, у него на боку висел кофр, а в нём фотоаппарат, с которым он последнее время почти не расставался, разве что не брал его с собой на занятия.

– Кирочка, сходи ты, – предложила одна из девушек, – мне статью дописать надо.

Потом обратилась к Павлу:

– Вы всё будете переснимать или только часть?

– Там посмотрим, – неопределённо ответил он и пропустил вторую девушку в дверь, кинул торопливый взгляд в сторону другой, но она уже продолжала что-то писать, не обращая на них никакого внимания.

Чувствуя себя чуть ли не похитителем мировых шедевров, он шёл за худенькой, изящной сотрудницей по коридору и думал совсем не о портретах Ермака, а о вещах гораздо более жизненных и для каждого молодого человека понятных. Они пришли в просторное помещение, где стояли вперемежку старинная мебель, медные самовары, наличники с окон разрушенных домов, на стенах висели багеты от картин, а сами картины стояли на сколоченных дощатых стеллажах.

Девушка с редким именем Кира потянула одну из них на себя, глянула и задвинула обратно со словами: «Не она». И после нескольких попыток вытянула и установила на пол нужную картину с портретом сибирского атамана. То был натянутый на раму холст, блестевший лаковым слоем. И с него на зрителей безразлично смотрел воин в кольчуге, в замысловатом головном уборе, напоминавшем современный берет, но с несколькими складками материи на нём и пером непонятной породы птицы. В руках он держал поднятое острием вверх копьё.

Лицо его ничего определённого не выражало: ни радости, ни гнева. Скорее всего, человек, согласившийся позировать художнику, терпеливо ждал окончания сеанса, заранее обговорив сумму, причитающуюся ему за это, и теперь ждал первой возможности получить её и тут же отправиться в ближайшую таверну или как там у них называется соответствующее заведение типа нашего кабака или трактира. А художник, явно не лишённый требуемых на то способностей, уловил выражение его лица, что безошибочно произвёл на портрете.

То, что изображённый им человек мог быть кто угодно: итальянец, испанец, француз, но только не русский, было понятно даже далёкому от искусства профану, такому как Павел. Нет, только не герой, покоривший Сибирское ханство. Павлу приходилось ещё в юности бывать в Третьяковской галерее и Пушкинском музее, где он вдоволь насмотрелся на подобные портреты. Вот только там все военные, будь они в латах, или мундирах, или даже в домашнем одеянии, выглядели совершенно иначе. У них был другой взгляд. Взгляд человека, знающего себе цену, иногда победителя, иногда задумчивый или властный с прищуром, может быть, даже коварный. И осанка соответствовала умению владеть оружием и применять его.

А здесь он увидел мешковатую фигуру, неумело сжимающую в руке копьё, словно посох странника. И пустой взгляд, выражающий усталость.

Марина уже достала другой портрет. Тут позировал кто-то похожий лицом на предыдущего, но явно не тот самый. Их делало похожими между собой иссиня-чёрная курчавая борода, обрамляющая лицо, и чёрные же, как антрациты, кругляшки глаз. И всё тот же равнодушный взгляд человека, ждущего окончание сеанса.

Портреты следовали один за другим. Павел даже хотел остановить девушку, но не решился, а лишь осторожно спросил:

– Интересно, это всё разные авторы? И откуда они попали в ваш музей?

Кира, на его счастье, не стала спрашивать, будет ли он их фотографировать, может быть была даже рада, а может и не хотела задавать ему неудобный вопрос, и ответила:

– Они поступили в наш музей в разное время. Некоторые ещё до революции. Об авторах тоже ничего не известно. Надо полагать, то были местные живописцы, а заказы они получали от разных состоятельных тоболяков. Многие хотели иметь у себя портрет покорителя Сибири.

– Но это вряд ли Ермак! – не сдержавшись, выпалил Павел. – Кто угодно, но не он.

– Почему вы так думаете? – терпеливо поинтересовалась она, словно доктор у больного.

– Да не Ермак это, и всё. Он совсем не такой был. Точно говорю.

– Вам известно, как выглядел Ермак? – всё так же серьёзно продолжила она. – Докажите!

В этом ее «докажите» прозвучали столь страстные нотки спорщицы, отчего Павлу вдруг даже полегчало. Он понял, перед ним человек, столь же заинтересованный в установлении истины. Другой бы просто слушать не стал его доводы, а тем более не потребовал каких-то доказательств, подтверждающих его слова. Только вот беда, он не знал, как может подтвердить правоту своих слов. Глянул на девушку, та ждала его ответа с едва заметной улыбкой, понимая безысходность положения.

– Нет, конечно, мне неизвестно, как выглядел Ермак. Но ведь существует масса картин, где он изображён.

– Всё верно, только везде он разный, – подсказала Кира, – каждый художник изображает его так, как он себе представляет сибирского атамана. Но, на мой взгляд, у всех портретов, находящихся в наших коллекциях, существует одна первооснова.

– Что вы хотите этим сказать? – обратился к ней уважительно Павел, хотя она и была моложе его. – Выходит, кто-то впервые писал Ермака с натуры?

– А ты этого не допускаешь?

Этим она дала понять ему, что можно переходить на «ты», чем он и воспользовался.

– Так ты думаешь, казачий атаман и какой-то живописец вдруг взяли и встретились? Но явно не в Сибири. Этого просто не могло быть…

– А кто сказал, что в Сибири? Это наверняка произошло до похода Ермака в Сибирь. Я занималась этим вопросом. Он же участвовал в Ливонской войне. Согласен?

– Согласен, – кивнул Павел, вспоминая, что он успел прочесть на этот счёт.

– Вот, – как бы подвела она итог, – есть сообщение коменданта города Могилёва, который находился в осаде русскими войсками, а сообщает он о том, что к стенам города прибыли казаки во главе с атаманом Ермаком. Если это был именно тот атаман Ермак, наш герой, то он был на территории современной Белоруссии, которая тогда входила в состав Великого княжества Литовского. Затем она вошла в состав Речи Посполитой. Под этим названием некоторое время существовали союзные государства – Литва и Польша. Вот именно они противостояли Москве во время Ливонской войны. На тот период в Польше вполне могли быть европейские художники, которых привлекла личность казачьего атамана. И кто-то из них запечатлел его образ, скорее всего в гравюре, а уже потом был сделан живописный портрет. Но это только моя версия.

Павел слушал её сбивчивую речь и удивлялся, почему он не был знаком с Кирой раньше, о чём и спросил её.

– Нет, я недавно приехала в Тобольск, и сразу меня удивила история похода Ермака. В ней много загадок, а портрет – лишь одна из них.

В помещение, где они находились, несколько раз заглядывали сотрудники музея, видимо, в поисках кого-то, но, убедившись в его отсутствии, закрывали дверь и оставляли молодых людей наедине.

Павлу хотелось ещё расспросить девушку о тех загадках, о которых она упомянула, но заметив, как Марина начала составлять извлечённые ранее картины обратно на стеллаж, решил, его время закончилось.

– Наверное, я в другой раз их сфотографирую, сегодня освещение неважное. Ты не возражаешь?

В ответ она слегка улыбнулась, заметив:

– Придётся за новым разрешением идти к нашей заведующей, может и отказать.

– Ничего, я её обязательно уговорю, – кивнув на прощание и во избежание новых расспросов, выскользнул он.