Верно говорят – главное, выбрать свою дорогу. Но где она, эта дорога, то вряд ли кому известно. А может, как поется в какой-то песне, дороги выбирают нас? Так или иначе, но повезло тому, кто попал на дорогу, ведущую к твоей цели, тогда ты ее непременно достигнешь.

А вот Павел не знал, где его дорога, и просто плыл по течению, а оно само несло его от одной пристани, где он находил что-то для себя новое, ранее неизвестное, к другой. Так постепенно, год за годом, знания его без особых усилий пополнялись, и жизнь, словно играючи, подставляла ему тех людей, которым, как и ему, интересна история сибирского атамана. Тогда их знания переходили к Павлу, подталкивали его познавать все новые и новые факты, даты, имена, делая это незаметно, исподволь, без особых потуг и напряжения.

Может и правда тот, кто руководит всеми земными процессами, а значит и людьми, избрал именно Павла Хворостова для воссоздания истории, связанной с легендарным походом Ермака. Но тогда самому Павлу что-то подобное не приходило в голову. Он просто жил, работал, встречался с новыми людьми, не загадывая встретить кого-то из знатоков истории. Но он их встречал раз за разом. И много позже задумался, а так ли случайно происходили эти встречи…

Давно замечено, именно в дороге, во время очередной поездки, чаще всего знакомятся люди, которые хоть и живут рядом в одном городе, но до этого не были знакомы. Дорога сближает, располагает к откровенным беседам начистоту, без утайки. И вот у двух, ранее не знакомых людей, вдруг выявляются общие интересы, и к концу пути они уже не хотят расставаться, обмениваются адресами, телефонами и возникает дружба. Иногда на короткий срок, а бывает и навсегда.

В один из сентябрьских дней Павел ненадолго оставил без присмотра в колхозе своих подопечных студентов и вырвался в город, а обратно возвращался на небольшом речном судне, вмещающем в себя до сотни пассажиров.

Сибирские дороги в те времена оставляли желать много лучшего. И речной транспорт испокон веков считался самым надежным. Благо все сибирские города и большинство деревень предки наши заложили вблизи рек, словно предвидели все трудности, затянувшиеся не на одно столетие.

Тобольская речная пристань в летнее время была одним из самых оживленных мест в бывшей столице Сибири, и даже в местный аэропорт удобнее было попасть речным трамвайчиком, чем посуху, минуя речную переправу через Иртыш, а там ещё нужно было трястись полчаса по сельской грунтовке в переполненном фанерном автобусе.

Стоимость проезда на речном транспорте пригородного типа была вполне по карману как лишенным самого малого пенсионного пособия престарелым колхозникам, так и вечно голодным студентам, а потому ближе к вечеру, еще задолго до отхода судёнышка, на причале скапливалась разномастная толпа страждущих пока что безбилетных пассажиров, успевших днем запастись городскими харчами, спешивших как можно быстрее покинуть пугающий их своим размахом город.

При посадке казалось, будто в теплоходике сможет разместиться едва половина бурлящей от нетерпения никем не контролируемой толпы с мешками и котомками, но, как ни странно, вопреки всем законам и правилам, не было случая, чтоб кто-то остался на скользком негостеприимном дебаркадере.

В чреве неказистого на вид судёнышка помещались все! И вскоре общая каюта с жёсткими сиденьями вдоль бортов наполнялась ароматом изрядно нашпигованных луком беляшей, капустных пирогов, сдобренных укропным духом огурчиков, хрустом разворачиваемых оберток дешевых леденцов, шипением открываемой содовой газировки, хлопками карт и стуком доминошных плиток по чьему-то лежащему на коленях видавшему виды чемоданчику. Затем следовал короткий гудок, на борт, через образовавшийся зловещий просвет, поблескивающий расплавленным свинцом иртышской воды, прыгали, тяжело дыша, опоздавшие сорвиголовы под негодующие выкрики стоявшего с канатом в руках причального матроса, и погрузневшее судёнышко уходило в очередное плавание.

Не проходило и получаса, как делали первую остановку возле одной из тихих и неприметных деревенек, притулившихся возле самого речного берега. Там обычно кого-то встречали два-три человека друзей или родственников, пританцовывающих на холодном ветру, подняв слабые воротнички лёгких курточек. Дежурный матрос сбрасывал сходень с прибитыми на нём поперёк коричневых досок трапа брусками и по ним, торопливо семеня, спускались молодые девки, стыдливо придерживая надуваемый ветром подол юбки, кряхтя ползли старухи, с матерками, подбадривая себя, лезли успевшие где-то хлебнуть спиртного разухабистые мужички; пытался держаться степенно сельский учитель русского языка в фетровой шляпе, опоясанной узенькой ленточкой с восточным орнаментом, поправляя съезжающие с носа очки и одновременно пытаясь поймать упархивающую у него с головы шляпу, семеня модными недавно купленными чуть ли не на всю учительскую зарплату штиблетами по склизким брускам сходни, боясь свалиться вниз под пытливыми взорами селян.

На борт редко поднимался какой-нибудь задержавшийся у родственников пассажир, опухший после многодневной пьянки, торопливо совал деньги в ладонь матросу и топал на корму грязными в речном суглинке кирзачами по недавно выдраенной дочиста палубе, где ему легче будет дышать и вряд ли можно встретить кого-то из знакомых попутчиков, безошибочно угадывающих причину его смущения.

Павел, наоборот, любил сидеть на корме, где можно беспрепятственно курить, смотреть на проплывающие мимо илистые берега, встречные лодки с угрюмыми рыбаками, груженные песком или щебнем сухогрузы, гордо выпячивающие грудь толкачи, упиравшие стальные лбы в корму просевших по самые борта барж.

Уже начало темнеть, когда мимо него прошёл чем-то знакомый ему мужчина в дождевике и встал рядом, опершись на поручень. Приглядевшись, он узнал в нем институтского учителя, преподавателя, появившегося на кафедре в последний год его учебы. Он напряг память, стараясь вспомнить, как того зовут, но бесполезно. Фамилия сразу пришла на память. Пятков, а имя и отчество – нет.

Возможно, они так бы молча и простояли, не узнав друг друга, но мужчина сам обратился к нему:

– Далеко едем? Раньше тебя здесь не встречал.

– В колхоз, со студентами, – пояснил Павел.

– И куда вас определили?

Павел объяснил, и они на какое-то время замолчали.

– А вам дальше ехать? – спросил он попутчика, чтоб хоть как-то продолжить разговор.

– Да нет. Как раз наоборот, через две остановки сходить буду. Там деревня будет, где родители моей жены живут. А вокруг охотничьи угодья, лучше не бывает. Вот, думаю, на утреннюю зорьку как раз успею, может чего и добуду…

– Как охотитесь? С подхода или у вас там скрадок есть?

– Как не быть, есть и не один. Утка нынче пуганая пошла, близко не подпускает, а из скрадка в самый раз, да еще и чучела ставлю. Правда, на чучела они лучше весной летят, но, бывает, и осенью садятся. А ты, как погляжу, тоже охотничаешь?

– Да. После отца дедовская одностволка «двадцатка» осталась. Вот только патронов не купишь, редко на продажу выбрасывают, приходится по друзьям, знакомым побираться…

– Мне говорили, твой отец раньше тоже в институте работал?

– Да, уже десять лет прошло, как его не стало. А вы что читаете?

– В смысле, по каким предметам? Теоретическую физику, астрономию. Неужели не помнишь? Я вроде и у вашей группы занятия вёл.

Павел смущенно втянул голову в плечи, потому как лекции по астрономии он как раз пропустил, считая себя и без этого если не специалистом, то хотя бы сведущим человеком по звездному небу. И зачёт он сдал другому преподавателю, дежурившему вместе с ним на станции ИСЗ.

А тот будто читал его мысли, спросил:

– Ты ведь с моей супругой вместе на станции и ИСЗ работал?

– А кто она? – удивился Павел.

– Пяткова Анна Павловна.

– Анна Павловна? Как же знаю, работала такая на станции, – согласился Павел. – Но, кажется, у неё раньше другая фамилия была. Ничего не путаете?

– Да нет, как я могу спутать, когда теперь она мою фамилию носит. Мы недавно с ней расписались.

– Поздравляю, не знал…

– Тебя ведь Павел зовут? Аня мне про тебя много чего рассказывала.

Павел смутился, поскольку когда-то делал робкие попытки ухаживать за молодой сотрудницей, Хотя та была на несколько лет старше его. Но он быстро получил, как говорится, от ворот поворот. Но все равно, он и предположить не мог, что она там могла наговорить про него своему мужу, об этом оставалось только догадываться. В любом случае от этой неожиданной встречи он большого удовольствия не испытывал, а потому стал искать какой-нибудь повод, чтоб уйти с кормы и спокойно спуститься в общую каюту во избежание дальнейших расспросов.

– А давай заново познакомимся, – неожиданно предложил его попутчик, судя по всему, не желавший оставлять его в покое. – Ты уже не студент, а я бываю преподавателем лишь на занятиях. Пятков Сергей Фомич, – представился он и протянул широкую крепкую ладонь.

Павел ответил на его рукопожатие, назвал себя и, чтоб как-то перевести разговор, поинтересовался:

– А вы откуда к нам приехали?

– После московской аспирантуры. А так родился и вырос на Дону, потомственный казак. Разве не похож?

Павел пригляделся. Наступившие вечерние сумерки сгущались и уже переросли в ночь, а потому он мог видеть лишь силуэт своего нового знакомого. Был тот невысок, на непокрытой голове коротко остриженные волосы с рыжинкой, глаза, посаженные возле самой переносицы, взгляд с хитринкой. Нет, казаков он представлял себе совсем другими: горластыми, с лихо закрученным чубом на голове и с непременными усами, свисающими едва ли не до плеч. А вот Сергей Фомич никак не вписывался в привычный по многочисленным рисункам образ казака-рубаки. Павел не знал, что ему сказать, рискуя обидеть. И поэтому неопределённо заявил:

– Да, казаки они такие… У меня дед по матери тоже на Дону живёт. И Ермак вроде тоже оттуда в Сибирь пришёл. Так говорят, – добавил он через паузу, как бы снимая с себя тем самым ответственность за достоверность сказанного.

Однако Сергей Фомич при этом неожиданно оживился и добавил:

– Всё так. Ему у нас в Новочеркасске даже памятник стоит.

– Вот как? – удивился Павел. – Понятно…

– А тебе что о нём известно, о Ермаке? – принялся допытываться, словно на экзамене, Пятков.

– В каком смысле? Просто знаю, что он хана Кучума прогнал, а как да что, об этом нигде не читал.

– Так надо летописи читать, там всё есть: и кто у него атаманы были, и когда он погиб, где сражения происходили…

– На Чувашском мысу, – неуверенно ответил Павел.

– Только не на Чувашском а на Чевашском, – поправил его собеседник. – В переводе с угорского это слово переводится как «Олений город». А чувашей там сроду не было. Хотя, – вспомнил он что-то и опять поморщился, словно мысль эта была ему неприятна, – есть версии в пользу тех же чувашей. Но я не об этом. Скажи, тебе самому приходилось на этом месте бывать?

– А то как же, – охотно согласился Павел. – Да сколько раз. Там даже остановка автобусная есть. Так и называется: Подчуваши. Что не так? – переспросил он, видя, что его собеседник слегка поморщился, давая понять, не то его интересует.

– Нет, ты скажи, на саму гору поднимался? Вот что интересно, кого ни спрошу, все говорят: «Да, бывали», но вот на холм почему-то никто из местных не рискнул взобраться.

– Как же туда залезешь, – Павел поспешил заступиться за своих земляков, – когда там подъём чересчур крутой? Разве что со стороны Панина бугра можно зайти, – добавил он, чуть подумав.

– И я о том же. Казаки на саму гору не поднимались, прямо на берегу сражение шло. Татары соорудили завал из бревен, по-нашему засекой называется, только казаки все одно ее штурмом взяли. Защитники не выдержали, тем более их главного военачальника Маметкула, племянника Кучума, ранили тяжело и бежали кто куда.

Сергей рассказывал об этом с таким пылом и так вдохновенно, что можно было подумать, будто он сам участвовал в том сражении в рядах русских ратников. По крайней мере был свидетелем тех давних событий. Потому Павел с недоверием спросил:

– И откуда вам обо всем этом известно? Где о том написано? Неужели в летописях? Ни за что не поверю. Мы в школе проходили «Слово о полку Игореве», там, кроме плача Ярославны, ничего конкретного. А вы тут словно фильм какой пересказываете. Только криков «ура» и звона сабель не хватает, – рискнул он чуть подколоть рассказчика.

Сергей воспринял его слова без особой обиды и лишь вновь слегка поморщился, но это выглядело так, словно его одолевала какая-то давняя болезнь или мозоль на ноге. И совершенно неожиданно для Павла, который ожидал всего, что угодно, на его скептическое замечание, предложил:

– Слушай, давай лучше сразу на «ты» перейдем. Как считаешь? Я пока еще не старик, и ты не намного меня моложе. Так проще будет.

Павлу не оставалось ничего другого, как согласиться, и он покорно кивнул, промямлив:

– Хорошо, пусть будет на «ты».

А Сергей Фомич, никак не прореагировав на его согласие, словно это все давно было им спланировано и ничего другого он от Павла не ждал, продолжал все так же убедительно доказывать:

– Насчет разных там деталей ты прав. В летописях даётся лишь общая картина, а уже каждый читатель, как я, например, дорисовывает её согласно своим представлениям. Понятно, у всех они разные и совсем не обязательно, что верные. Но есть здравый смысл. Он и позволяет делать какие-то выводы, дополнять написанное, объяснять происходящее. Ты согласен? – вновь неожиданно спросил он. Павлу не оставалось ничего другого, как покорно кивнуть. Своей точки зрения у него пока что не было, и он был вынужден соглашаться с тем, что предлагал Сергей.

– В принципе да, вот только кое-что не сходится.

– Что именно? – с удивлением воззрился на него Сергей Фомич, в силу чисто учительской привычки не ожидавший каких-то возражений со стороны не выучившего урок ученика.

– Но ведь вы тоже, как понимаю, физмат заканчивали?

– Да, конечно, – на этот раз пришла очередь Сергея соглашаться с доводами своего ученика. – К чему ты это ведешь? Какое отношение физмат имеет к теме нашего разговора?

– Да самое прямое, – с упрямством в голосе возразил Павел. – Не знаю, как там у вас, а нас учили при выполнении лабораторных работ, что любая теория должна подтверждаться экспериментом. Иначе говоря, на опытах. Разве не так? А как же ваша теория?

– Это ты о чем? – растерялся Сергей. – Мы же про Ермака говорим…

– Неважно, – отрезал Павел, – хоть Ермак, хоть Юлий Цезарь, а все должно укладываться в единую теорию.

– Ну, ты даешь. Это что за теория такая? Тебе мало летописей? В них вкратце перечислены те давние события, и мы должны воспринимать их как данность. Переходя на язык физики, как константу. Тебе это понятно?

– А как же эксперимент? – не сдавался Павел. – Его результаты должны подтвердить теорию, – упрямо повторял он.

– Да какую еще теорию?! – чуть не взвыл Сергей Фомич. – О чем ты?

– Летопись – это и есть теория. Ее нужно подтвердить. Вот я о чем…

– Но как? Говори скорей, а то мне скоро уже сходить надо будет, поторопись.

– Я рассуждаю так, – начал Павел издалека, – наше мышление – это инструмент, с помощью которого мы можем осуществить любой самый немыслимый эксперимент. Разве не так? – И теперь уже он требовательно глянул на своего недавнего учителя. Тот, слегка обалдевший от наглости вчерашнего студента, посмевшего навязывать ему свою собственную теорию или что-то там еще, чему определение пока не придумали, изобразил на лице гримасу, будто дожевывал что-то несъедобное, но сделал вид, будто согласился с доводами Павла:

– Пусть будет по-твоему. Согласен. Мышление – это, несомненно, инструмент. Причем универсальный. Хорошо, попробуем домыслить всю картину на основе тех фактов, что сообщили нам летописцы. И к чему это приведет? Ты хоть представляешь себе, что мы можем нафантазировать? Надеюсь, в ходе твоего эксперимента не придется воспроизводить на берегу Иртыша в тот же день произошедшую когда-то там битву с применением оружия тех времен? Тут впору Бондарчука приглашать, чтоб он, имеющий опыт постановки «Войны и мира» с многотысячной массовкой, организовал сражение при Чевашском мысу… Я лично к этому пока не готов.

– Не нужно никакой массовки. Мы просто должны знать хотя бы число воинов с той и с другой стороны, нанести на план размеры той песчаной косы, где находилась засека Кучума, сколько было стругов с казаками, представить, как они высадились на берег. И сразу многое станет ясно. В этом и будет заключаться наш эксперимент.

Выслушав его, Сергей Фомич задумался и неопределенно хмыкнул:

– А ведь ты прав, я как-то до этого не додумался. Хорошая идея. Ладно, давай продолжим разговор у меня дома. Покажу тебе свои выписки из летописей, думаю и Аня будет рада тебя видеть. Найдешь, где мы живем? – и он назвал адрес.

– Конечно, – широко улыбнулся Павел, – как только вырвусь в очередной раз в город, обязательно загляну. А вы про сражение при Бабасанах что-нибудь слышали?

Пятков недоуменно пожал плечами. Они уже подходили к берегу, и Сергей подхватил свой рюкзак, заторопился к выходу.

– Еще мне про Алтын-кыр рассказывали, – крикнул вслед ему Павел, но тот уже ступил на трап и лишь махнул рукой на прощанье.

Оставшись в полном одиночестве на корме теплохода, Павел зябко пошевелил плечами, подумал: «Интересно, как это так, физик, а увлекается историей? Почему так…» Не найдя ответа на свой вопрос, он вдруг ощутил, что его новому знакомому вольно или нет, но удалось заронить в нём искорку интереса, которая начала медленно тлеть, постепенно разжигая в нем желание знать больше обо всех тех людях, что когда-то ходили по этой земле много столетий тому назад. Раньше он как-то об этом мало задумывался, но вот ведь, случилось такое. Почему, он не знал. Да и так ли важно, откуда и зачем родился этот интерес. Главное, что он был, и это, прежде всего, радовало самого Павла.

А мимо него проплывали огоньки бакенов, призывно подмигивая, на берегу догорали остатки костра, оставленного рыбаками, на дальних лугах раздавались чьи-то голоса, распарывающие нависшую над рекой тишину, словно кинжал, промелькнувший где-то рядом. Казалось, уже сейчас он начал погружаться в то далёкое прошлое, которое, по сути дела, никуда и не уходило, а жило, существовало здесь, рядом, но допускало к себе далеко не всякого, а лишь тех, кто мог привнести в него что-то доброе, светлое…