— Ой, оладушки! — обрадовался Марк, когда Марина в очередной раз пришла к нему с гостинцем. — А пахнут как! Ну прям как в детстве!

Оладьи действительно получились удачными. Даже удивительно, учитывая, что она их не готовила лет сто. Да и продукты здесь совсем не те, конечно. Мука рыхлая, неклейкая совсем, да и кефир не пойми какой: один с комками, будто его специально не размешивали, другой жидкий слишком, будто разбавленный. Но ничего, она приспособилась. Сделала оладьи по рецепту своей бабушки, вроде неплохо вышло. И пахли они действительно как в детстве: маслом, ванилью и сметаной.

Марк с готовностью открывал рот, пока Марина его кормила. Он уже совсем не стеснялся ее и, как голодный воробушек, с жадностью проглатывал кусочки оладий.

— Вкусно, — нахваливал он, улыбаясь.

— Смотри, что у меня еще есть… — Заговорщицки подмигнув, Марина вытащила из сумки бутылку с темной жидкостью.

— Квас? — Глаза Марка жадно расширились.

— Только никому ни слова, договорились? — Марина чувствовала себя советским шпионом, попавшим в немецкий тыл. Она прекрасно понимала, что квас — это последнее, что можно пить человеку, находящемуся при смерти. С другой стороны, жизнь несчастного Марка была настолько полна ограничений, запретов, препятствий и предписаний, что несколько глотков сладкого кваса вряд ли принципиально изменили бы ситуацию.

Поэтому, услышав, с каким воодушевлением Марк рассказывал о квасе, она малодушно решила доставить ему эту скромную радость и пронесла в дом тяжелую двухлитровую бутылку кваса, как контрабанду. К счастью, никто не стал проверять ее личные вещи. Людмила вообще относилась к ней теперь с уважением, даже, можно сказать, теплотой. Насколько вообще эта женщина с маленькими злыми глазками была способна на теплоту.

— Я тебе налью вот чуть-чуть, — приговаривала Марина, наливая в стакан кваса. — Чтобы ты попробовал. А то он же сладкий, а тебе много сахара вредно.

Марк послушно молчал, следя взглядом за ее манипуляциями. Марина поднесла стакан к его губам, он жадно отпил. Приторная жидкость с запахом меда и хлеба, немного газированная, заполнила его рот. Он непроизвольно улыбнулся — так ему стало хорошо и тепло.

— Спасибо, — сказал он и тронул ее за руку. На пожатие уже не было сил.

Поев, он принялся рассказывать последние новости. Сделали очередную химию. Перенес ее тяжело, весь день тошнило. Сегодня вроде получше. Поставили специальный подключичный катетер. Немного больно было, когда вживляли, потому что анальгетики уже почти не действуют, а увеличивать дозу пока не хотят. Зато теперь очень удобно — все лекарства прямо туда вводят, один укол, и все. И следов никаких, и мучений меньше. А самое главное, лекарство сразу в кровь впитывается, то есть действие моментальное. Удовольствие, конечно, небольшое, но лечиться-то надо.

Марина слушала и кивала, попутно собирая остатки еды.

— Конечно, надо. Конечно, пусть делают все, что необходимо, а боль ты перетерпишь, ты ведь сильный.

— А ничего, что он торчит? — заволновался Марк.

— Кто торчит? — не поняла Марина.

— Ну, катетер этот? Прямо торчит из-под кожи. Не слишком страшно?

Катетер действительно выделялся маленьким наростом на груди.

— Нет, конечно, — успокоила его Марина. — Вот выздоровеешь, девушкам будешь показывать свои шрамы. Как будто бандитская пуля, полученная в неравном бою. — Она попыталась пошутить. Марк шутку оценил и улыбнулся.

Он чудовищно похудел, этот милый мальчик, который судорожно хватался за жизнь, неумолимо покидающую его. Тело его стало абсолютно гладким. Блестела безволосая голова, лицо стало женственным и жутким без ресниц, бровей и всякого намека на щетину. И руки, совсем слабые, которые не могли удержать даже маленький кусочек, были похожи на обтянутые желтой кожей высохшие клешни.

Он отчаянно надеялся на новые лекарства, на докторов-светил, на чудо, в конце концов… Но чудо так и не произошло. Все вокруг это видели и тактично старались обходить эту тему стороной. Что будет потом, когда… Нет, давайте не будем об этом! Давайте не говорить о грустном. Лучше о хорошем: вот сегодня впервые за три дня сел на кровати. Съел пару кусочков оладий. Остальные, видимо, придется выкинуть, как и все, что Марина приносила ему: пирожки с картошкой, вареники с вишней, беляши с мясом, пироги с маком, гренки с чесноком… Все то, что в прошлой жизни считалось вредным и плебейским и на что был наложен строгий запрет, теперь доставляло ему детскую радость. Запах жаренного в масле теста, красный вишневый сок, испачкавший губы, таящее во рту пюре. Все эти мгновения стали особенно ценны для умирающего Марка. И ни Марина, ни Людмила, которая раньше других поняла всю безнадежность положения, не смели лишать его этих последних радостей.

— А ты знаешь, — рассказывал он, когда прожевал последний крохотный кусочек, — мне в детстве оладушки дедушка готовил. Он меня очень любил. Папу мама выгнала давно, я совсем маленьким был, а дедушку она уважала, даже боялась. Он был единственным, с кем она не сражалась. Она же боец у нас по жизни, все время в борьбе! А дедушка мягкий был, даже удивительно. Мягкий, как пластилин. Никогда ничего не запрещал. Он даже голоса ни разу не повысил, не то чтобы ударить или наказать. Вот веришь?

— Верю, конечно.

— Не веришь. Потому что дедушка почти как святой был. Да он и был святой человек. Казалось, такого сломать — раз плюнуть. Особенно для мамы. А она — нет, боялась его. И уважала.

Он задумался надолго. Марина сидела рядом, не смея нарушить его размышления.

— Он хороший был, добрый. У меня ж отца не было, он мне его заменил. Учил меня читать, в игры разные играл — в карты, в домино. Мы с ним даже на деньги играли. Мама бы узнала — прибила, точно. А может, и знала, но молчала. Не знаю, в общем. Что-то я устал, помоги мне лечь.

Марина подхватила его, легкого, костлявого, и помогла доползти до кровати. Он улегся и снова пустился в воспоминания.

— Каждые выходные я проводил у дедушки. Он жил за городом, на даче, круглый год. Раньше только летом, а как бабушка умерла, переехал туда навсегда. Мама, конечно, недовольна была, ругалась с ним. Но он ни в какую: не поеду в город, и все. Ну, она и сдалась.

А у него тепло было зимой, он печку топил настоящими дровами. У него водопровод был и канализация. Позже даже телефон провели. Правда, он им не пользовался почти. И вот мама привозила меня в пятницу вечером, а забирала в воскресенье, тоже вечером. Я помню, как утром просыпался от запаха оладий. Знаешь, такой кисловатый, сдобный. Он еще на дрожжах делал, все обещал меня научить. И вот оладьи пахнут, скворчат на сковородке, я подбегаю в пижаме, с нечищеными зубами еще и хочу схватить горячий оладушек. Дед ворчит: сперва умойся, оденься, а потом приходи. А когда я прихожу, уже одетый, то на столе стоит тарелка с оладьями, банка деревенской сметаны, это он у соседки покупал, мед, тоже соседский, и какао. Я знаешь как какао любил? И вот я ем, пью и чувствую, как мне тепло и сладко. Знаешь это ощущение? — Он посмотрел на Марину. — Ты что, плачешь? Нет, ты что, серьезно плачешь?

Марина плакала. Она представляла себе нечесаного мальчишку в пижаме, который пытается стащить горячие, пропитанные маслом оладьи с тарелки. А еще вспоминала своего Павлика, одинокого, униженного, которому она не могла помочь.

— Ну, чего ты плачешь? — утешал он ее. — Перестань, а то я сейчас тоже начну.

И Марина поспешила вытереть слезы — еще не хватало, чтобы он, глядя на нее, расстраивался!

— Хороший у тебя был дедушка, — промолвила она. — Добрый.

— Ага, — согласился Марк. — А еще, знаешь, дедушка меня учил общаться с женщинами. — И сквозь желтизну на его впалых щеках проглянул румянец. — Объяснял, что женщин нужно баловать, дарить им подарки всякие — цветы, духи… Оказывать, в общем, знаки внимания. Ну, и в этом деле, чтобы они были довольны. Ну, ты понимаешь… — И он совсем смутился.

Марина улыбнулась.

— У меня это было давно, — сказал он вдруг, погружаясь в воспоминания. — С девушкой, одноклассницей. Ее, кстати, тоже Мариной звали. Ну, первая любовь и все такое. Мы с ней на выпускном целовались. А потом вроде как стали парой. От мамы скрывали, конечно. Она бы не позволила ни за что. Она же меня учиться отправила, в Америку. Чтобы я вошел в мировую экономическую элиту, приобрел полезные связи и заработал кучу денег. — Он криво усмехнулся и замолчал.

В комнате стало тихо. Только слышно было, как в душном воздухе пролетела муха.

— А она потом замуж вышла. Он тоже в нашей школе учился, на два года старше. У нее вроде все хорошо. По крайней мере, я больше о ней не слышал.

Он замолчал надолго и закрыл глаза в изнеможении. Марина сидела рядом и глядела на его усохшее тело, так и не познавшее любви, на его нежное лицо с заострившимися чертами, на прозрачные руки. Без вины приговоренный к казни, без права на помилование, он молча и безропотно догнивал свою жизнь, не рассчитывая даже не быструю и легкую смерть.

Ей показалось, что он заснул, и она попыталась тихонько встать. Но Марк тут же открыл глаза.

— Не уходи, — прошептал он чуть слышно. — Побудь еще. — И она покорно села снова. — Я хочу попросить тебя кое о чем.

— Да?

— Ты можешь написать за меня письмо?

— Какое письмо?

— Ну, письмо. Потомкам.

— Кому?

— Ну, потомкам! Я сначала хотел написать письмо маме, но потом передумал. Решил, что напишу послание сыну, которого у меня никогда не будет… — Марк стиснул зубы, чтобы не заплакать… — Я не могу сам, мне тяжело. А ты можешь?

— Ну, могу, наверное, — пожала плечами Марина. Пошарила на заваленном разным хламом столе, на котором ей было категорически запрещено наводить порядок, нашла чистую бумагу, ручку. Села в ожидании.

Он с трудом приподнялся, уперся на локти и скомандовал:

— Пиши.

— Передай маме, когда… Ну, ты поняла. И скажи, что мне жаль, что не оправдал ее ожиданий.

Через неделю он умер.

* * *

Жара в тот день стояла адская. Солнце, казалось, разгневалось и жгло беспощадно с целью испепелить все живое. Кладбище было пусто. Марина впервые попала на еврейское кладбище.

Надгробия из белого камня разных форм и размеров, с разными украшениями и надписями. По ним нельзя было угадать, был ли человек богатым или бедным, знатным или безвестным. В смерти все равны на этом кусочке земли под жестоким палящим солнцем.

В небольшом пустом здании, где скамеек не было, лишь стояла пара пластиковых стульев, проходила траурная церемония. Пришедших проводить Марка в последний путь было немного, человек двадцать. Мужчины и женщины стояли с разных сторон от носилок, на которых лежало тело, укрытое траурным саваном. Марина встала на женскую сторону, рядом с «персоналом» — медсестрой Машей и поварихой Любой. Обе женщины плакали. Людмила стояла около сына. Лицо ее в больших солнцезащитных очках почернело от горя. Без макияжа, с неубранными волосами, в дорогом платье до пят, которое висело на ней мешком, ее трудно было узнать. Вытирая платком лицо, она громко рыдала.

На мужской стороне были люди, которых Марина никогда не видела. Наверное, родственники или друзья, решила она.

Раввин прочитал нараспев молитву. Все присутствующие повторили «Амен!». Потом раввин сообщил, что перед смертью Марк решил сделаться настоящим евреем, прошел процедуру обрезания и принял имя Мордухай.

«Какое дурацкое имя, — думала про себя Марина. — Ветхозаветное какое-то. Оно не подходит нежному мальчику Марку, который хотел жить». И Марина, поддаваясь общему настроению, тоже зарыдала.

После молитвы раввин взял ножницы и надрезал ворот платья Людмилы — в знак траура. То же самое он сделал и с воротом рубашки неизвестного мужчины. «Отец», — поняла Марина. Отец Марка был низкорослым, невзрачным, лет шестидесяти на вид. Лицо и шея его были покрыты коричневыми бородавками и кожными наростами, он суетливо вытирал слезы, шмыгал широким, в черных точках, носом и стыдливо не поднимал глаз, как будто боялся встретиться взглядом с кем-то из присутствующих.

После процессия прошествовала по раскаленному кладбищу до свежей могилы. Тело Марка-Мордухая положили в вырытое в земле прямоугольное углубление, накрыли тяжелыми каменными плитами и забросали сухой землей и глиной. «Господи, они хоронят без гробов!» — подумала Марина. Но прежде чем она успела осознать происходящее, двое крепких парней сровняли могилу с землей, дав предварительно каждому из мужчин возможность поработать лопатой, и уже через несколько мгновений от славного доброго мальчика не осталось и следа, кроме белой таблички, на которой значились имя и даты жизни, да пыли и песка, прилипших к дорогим остроносым туфлям его матери. Марина, глядя на других, положила на ровный слой земли камешек — символ вечности.

И только сейчас она обратила внимание, что на кладбище, где могилы стояли в тесной близости друг к другу, не было цветов. Под таким солнцем цветы не выживают. Только кактусы, кустарники и камни.

* * *

Иешу-уа, Иешу-уа,

Иешу-уа, Иешу-уа.

Иешу-уа, Иешу-уа.

Приходи ко мне, Господь мой, мой возлюбленный!

Ждет тебя твоя невеста, церковь ждет тебя, приди!

Приходи ко мне, Господь мой, мой возлюбленный!

Ждет тебя твоя невеста, церковь ждет тебя, приди!

Иешу-уа, Иешу-уа.

В пятницу вечером Вероника сидела в просторном зале ничем внешне не примечательного здания и с интересом оглядывала прихожан церкви. Их немного — человек пятьдесят. Одни качают грудных младенцев, другие держатся за руки и жмутся друг к другу. Много пожилых, больных, инвалидов. Взгляды направлены на сцену.

Первой запевает матушка Зинаида. Она горячо шепчет в микрофон слова любви к Богу, после чего начинает петь чистым, красивым голосом. На гитаре ей аккомпанирует один из прихожан, батюшка Афанасий стучит в бубен, отбивая такт. Повторяющаяся фраза звучит как заклинание, и вскоре вся паства увлеченно повторяет за певицей: «Иешу-уа, Иешу-уа». Однообразный речитатив, мерное звучание бубна, страстное пение вводит публику в транс. В глазах появляется блеск, в голосе — надрыв, люди вторят словам с пылкостью и страстью. Молитва завораживает, гипнотизирует, подчиняет, и эти люди уже не принадлежат себе — они принадлежат церкви.

Едва войдя в зал, Вероника увидела Стасика — тот важно кивнул ей и предложил занять свое место. По его спокойной манере держаться, по быстрым, уверенным движениям, было видно, что здесь он освоился.

Церковью под названием «Новый приход в Иерусалим» заправлял добрый батюшка Афанасий, в миру Сема Вайнштейн, бывший мелкий ростовский бандит и рэкетир, который так уверовал в Бога, что по приезде в Израиль стал практикующим священником.

Его приход хоть был и небольшим, но зато доходным. Прихожане каждый месяц собирали деньги «на храм», «на богоугодное дело», «на сирот», и на эти сборы отец Афанасий прекрасно жил в собственной квартире с женой — матушкой Зинаидой, в миру мастером маникюра-педикюра, и пятью ребятишками, причем все как один были вихрастыми, горластыми и обрезанными.

* * *

В то утро Вероника проснулась с изматывающей головной болью, которая грозила перерасти в полноценную мигрень. Она крепко перебрала вечером и даже не помнила, как добралась до дома. Девушка с трудом поднялась и поплелась в туалет. В постели кто-то закопошился. От неожиданности она чуть было не подпрыгнула. В ее кровати лежал мужчина, которого, она готова была поклясться, видела впервые в жизни. Мужчина громко зевнул, потом так же громко пернул.

Вероника не стала выяснять, кто был ее ночной спутник и как он оказался в ее постели, — просто вытолкала его за дверь, не разрешив даже сходить в сортир, после чего села на пол и огляделась.

Комната ее была запущенной, грязной, провонявшей алкоголем и куревом. Вероника чувствовала, как ее кожа, волосы, все ее естество тоже пахло отвратительно и незнакомо: чужим дыханием, чужим потом, бесчисленным количеством чужих тел. Ей стало тошно. Она зашла в душ и принялась истово оттирать себя мочалкой, жестко, до крови, до боли, как будто пытаясь очиститься, смыть с себя все это. Но боль физическая не могла унять боль душевную. Вероника ощущала себя гадкой, грязной и бесконечно уставшей.

В холодильнике было пусто, и желудок тут же возмущенно забурчал. Еле приведя себя в порядок, Вероника вывалилась на улицу. Настроение было паршивым, а мысли и того хуже. Вдруг словно из ниоткуда перед ней возникли двое.

— Вы верите в Бога? — ласково спросил мужчина, одетый, несмотря на израильский зной, в белоснежную рубашку и фирменные джинсы. На ногах его были закрытые кожаные туфли. Он резко выделялся на фоне остальных израильтян. Вероника уже была готова влюбиться в него и даже отдаться, если бы рядом не маячила женщина с ангельской улыбочкой.

— Верю, — ответила Вероника. Она быстро перебирала в голове возможные варианты ответа. И пришла к выводу, что этот — самый правильный.

— Это же прекрасно! — сообщила женщина, не переставая фальшиво лыбиться. — А вы чувствуете его присутствие?

— Ну, как сказать… — Вероника задумалась, потому что правильный ответ никак не приходил в голову.

— Не страшно, — подбодрил ее мужчина. — Бог всегда рядом, просто мы должны знать дорогу к нему.

— Угу, — согласилась Вероника.

— Ты грешница? — догадалась женщина, которую Вероника уже начинала ненавидеть.

— Да, — твердо ответила Вероника.

— Бог любит каждого из нас, — сообщила добрая дама, участливо приправив голос сочувствием и милосердием. — Бог положит конец нашим бедам, вытрет наши слезы, даст надежду на будущее и избавит от страданий.

— Бог сделает нас счастливее! — добавил он. Вероника совсем было растерялась, но мужчина снова улыбнулся своей убийственной улыбкой: — Я батюшка Афанасий. А это матушка Зинаида. У нас вскоре состоится встреча с нашими братьями и сестрами — здесь, неподалеку. Пойдем с нами!

И Вероника, очаровательно улыбнувшись в ответ, пошла вслед за ними. В ее жизни снова загорелся огонь, и она знала, что никакая матушка Зинаида не сможет его погасить.

* * *

После смерти Марка Людмила велела закрыть и завесить все окна в доме. Она уволила «персонал» — медсестру и повариху, оставила только Марину. Хозяйка велела ей приходить на работу, как и раньше, дважды в неделю. Марина добросовестно приходила, но делать ей было нечего. Замурованный, опустевший дом, в который практически не попадал солнечный свет, даже пыль пропускал неохотно. Людмила обитала только в своей половине. Спальня Марка была закрыта на ключ.

Людмила не поднималась с постели, не меняла домашней одежды, редко принимала ванну, не расчесывала волосы… В ящиках лежали без дела дорогие кремы для лица, не открывались выстроенные в ряд флаконы с духами: все, что раньше являлось гордостью хозяйки, приносило ей удовольствие и составляло важную часть ее жизни, портилось, испарялось, исчезало…

Людмила погрузилась во тьму своего горя, провалилась в бездну одиночества и перестала реагировать на внешний мир. Даже позывы собственного организма перестали ее тревожить, и Марина, когда ей позволялось переменить белье, нередко обнаруживала, что ее постель испачкана. Людмила исхудала, почти не ела, опустилась и постарела.

С тяжелым сердцем приходила Марина в этот дом, который и в прежние времена не отличался теплом и уютом, а теперь превратился в страшный роскошный склеп. Казалось, за каждой дверью этого мрачного замка скрывается тайна, которую не хочется распутывать в одиночку.

Пока Людмила, не произнося ни слова, лежала в своей комнате, Марине приходилось чуть ли не на ощупь мыть полы, на которых не было ни пятнышка, тереть белоснежные стены, стирать невидимую пыль с полок и перемывать нетронутую посуду. Это были лишенные смысла автоматические действия, которые ей приходилось совершать, чтобы как-то оправдать свое появление в этом доме. Это нелепое действо продолжалось несколько месяцев.

Потом жара пошла на спад. Горящее пекло снизило накал, вечера стали прохладнее, раскаленная земля начала остывать. Прошли первые дожди — стремительные, внезапные, оглушительные. Даже дожди в этой не знающей полутонов стране были страстные, яростные.

А потом началась череда долгих осенних праздников — Новый год, Судный день, Суккот… На целый месяц страна уходила на каникулы. Осенние новогодние праздники, так же как и весенние пасхальные, — самое трудное время для нелегалов-почасовиков. Не успеешь оглянутся — выходной, только начнешь работать — снова праздник! Кое-как Марина прожила и этот месяц, хотя впервые за год, проведенный в Израиле, не смогла отправить деньги сыну.

Сын, Павлик… Воспоминания о нем отдавались гулкой болью. Как он там? Она видела его лишь однажды с тех самых пор, когда он был наказан. Потупленный взгляд, сжатые пальцы, напряженное тело… Сердце Марины разрывалось на части. Она не знала, как помочь ему. Бессилие, чувство вины и беспомощность мучили ее непрерывно…

Официально же наступление осени было ознаменовано в тот день, когда Раиса сняла свои поношенные куцые шорты и надела потрепанные штаны.

И в тот же день Людмила встала со своей постели и вышла из комнаты — одетая, тщательно накрашенная и причесанная. Правда, за время добровольного заточения давным-давно отросла седина в волосах и облез лак с ногтей, но эти мелочи не мешали Людмиле по-прежнему выглядеть сильной и властной.

— Я должна с вами поговорить, — сказала она обычным тоном, не терпящим возражений. — Садитесь! — И она указала на диван в гостиной. Марина села. — Послушайте, Марина, я вам благодарна за то, что вы были… — Она запнулась. — За то, что вы были с Марком в последние дни. И не возражайте, это дорогого стоит.

Марина и не думала возражать. Она и сама знала, что беседы с ней скрашивали последние дни умирающего Марка.

— Теперь у меня к вам просьба. Вы знаете, у меня за границей бизнес. Достаточно серьезный. Я должна постоянно следить за тем, что происходит. За последние месяцы после… после его ухода… я забросила свои дела. Но так дальше продолжаться не может.

Людмила замолчала и взглянула куда-то вдаль. «Как она постарела», — подумала Марина. Толстый слой макияжа не мог скрыть морщины вокруг глаз, впалые щеки, потемневшее лицо. И взгляд… Потерянный взгляд, в котором больше не было жизни.

— Марина, я должна уехать, — после продолжительной паузы сказала она. — И я хотела бы попросить вас пожить здесь, в этом доме. Не хочу оставлять его без присмотра. Может быть, это глупо, но я хочу, чтобы здесь кто-то находился. Не знаю, как это объяснить, но… мне кажется, что Марк еще здесь.

— Ну что вы! — всплеснула руками Марина. «Чокнулась от горя», — подумала про себя.

— Нет, не подумайте, что я сошла с ума, — ответила Людмила на ее мысли. — Просто мне важно, чтобы здесь кто-то был. Когда я вернусь, решу, что делать с этим домом. Скорее всего, я его продам. Зачем мне такие хоромы? Но пока поживите здесь, хорошо?

— Хорошо, — кивнула Марина. А сама начала лихорадочно обдумывать, что ей придется неизвестно сколько времени зря платить за свою убогую комнатенку из тех скудных запасов, которые у нее имеются.

— Я вам заплачу, — опять ответила на ее мысли Людмила. — За месяц вперед. Плюс за проживание в доме. Вас это устроит?

— Конечно.

— Отлично. Я уезжаю в понедельник. В воскресенье вечером можете въезжать.

* * *

В тот же вечер, вернувшись домой, Марина обнаружила несколько пропущенных звонков в скайпе. Звонила свекровь. Она судорожно набрала номер, долго ждала ответа. Наконец появилась физиономия совершенно незнакомой женщины.

— Вы Марина? — спросила она.

— Да. — Внутри у Марины все похолодело.

— Я соседка. Ваша свекровь умерла.

— А Павлик? — спросила Марина почти шепотом.

— Приезжайте и забирайте, — ответила женщина лаконично.

* * *

Дверь квартиры с грохотом открылась, и в убогую Раисину комнатушку с повизгиванием и хихиканьем ввалились Оксана со Стасиком. Оксана похорошела, порозовела, стала еще больше похожа на откормленную свинку. Щечки румяные, бока покатые, сиськи топорщатся вверх — чудо, а не женщина! Слава богу, и ценителей нашлось предостаточно. Но Оксана всем поклонникам предпочитала Стасика — доброго, порядочного и богобоязненного.

Огромная, шумная, ненасытная Оксана чувствовала себя вольготно и вела себя нагло. Время от времени она где-то подрабатывала или уходила ночевать к Стасику, но, как правило, надолго ее не хватало, и она возвращалась как ни в чем не бывало, приземлялась на свою хилую раскладушку и предавалась безделью и обжираловке. Уезжать она, по всей видимости, не планировала.

Итак, воспользовавшись моментом, когда ни Раисы, ни ее мужа не было дома, парочка решила уединиться в пустой квартире. Подпрыгивая и попискивая, в предвкушении будущего удовольствия, они с разбегу спикировали на кровать, которая жалобно застонала, скрипнула, хрюкнула и, скорбно подогнув кривые ножки, грохнулась на пол. Это последнее обстоятельство почему-то привело Оксану в полный восторг, и она загоготала еще громче.

— Маманя будет недовольна, — утирая слезы, заметила она.

Стасик тоже смеялся, но в своей манере — меленько, подленько, угодливо.

— Давай хоть попытаемся ее приподнять, — отсмеявшись, предложила Оксана, потому что страх перед материнским гневом постепенно начал вытеснять игривое настроение.

Они сползли с кровати, оглядели безнадежно сломанные ножки. Кровать печально лежала на полу.

— Ну-ка, с другой стороны поднажми, — велела Оксана, сама уже понимая всю безнадежность затеи.

Стасик послушно попытался приподнять кровать с противоположной стороны, но оторвал тонкую гибкую прокладку из прессованных деревянных опилок, служившую кровати дном. Внезапно из-под оголившегося матраса фонтаном брызнули купюры.

— Опаньки! — Оксана от неожиданности уронила кровать на пол. Бедный Стасик взвыл от боли.

— Это че такое? — вопрошала она, собирая деньги, который все сыпались и сыпались из разверзнутых кроватных недр. — Это че? — Она глядела на розовые, зеленые, желтые, синие купюры, которые, как песок, сыпались сквозь ее пальцы. — Это откуда?

Остолбеневший Стасик забыл о жгучей боли в большом пальце, который, видимо, был сломан неосмотрительным Оксаниным жестом. Деньги сыпались и сыпались, так, что, казалось, конца им не будет. Оксана поднимала купюры и тут же, будто обжегшись, бросала на пол — слишком фантастической казалась эта картина.

Наконец денежный поток иссяк, и парочка, утратившая любовный пыл, но возбужденная материально доступным сладострастием, кинулись подбирать рассыпанное по полу богатство. Оксана пыталась сосчитать купюры, но быстро сбивалась со счета. Их было так много, что ее скудный ум был не в состоянии представить столь гигантскую сумму.

Пока они пытались совладать с собой и внезапно обретенным богатством, дверь тихонько отворилась, и на пороге возник Раисин муж. Обычно немногословный, он не мог сдержать удивления при виде этой дикой сцены.

— Да епть! — сказал он смачно. — Это че здесь происходит?

— Вот… — только и сумела промычать Оксана, указывая на деньги, которые валялись буквально повсюду: на грязных простынях, под шкафом, на кухонном столе, среди пустых бутылок из-под пива.

Раисин муж осторожно вошел, поднял несколько бумажек:

— Это чье?

— Не знаю, — честно ответила Оксана.

Он рывком сорвал матрас с несчастной кровати, под ним обнаружилось еще несколько тысяч шекелей, рассованных по углам.

— Ах ты, сука! — Раисин муж со злостью швырнул матрас. — Ах ты, стерва! Затырила-таки баблосы!

И тут уже даже до туго соображающего Стасика начало доходить, чьи деньги были спрятаны под матрасом.

Раисин муж первым из троицы вернул себе самообладание.

— Так, ты! — указал он пальцем на дочь. — Быстро наводи здесь порядок. Как будто ничего и не было.

— Ага.

— Ты! — ткнул он в Стасика. — Беги за инструментами, чтобы починить кровать.

— Ага.

— Матери ни слова! — сказал он зловеще и окатил их таким взглядом, что они поняли: за деньги — убьет.

— Ага, — сказали они и побежали исполнять приказ. Оксана — подпрыгивая и повизгивая, а Стасик — печально ковыляя, стараясь не наступать на свой сломанный палец.

* * *

— Сюрприз! — крикнула Вероника, когда Марина открыла огромную деревянную дверь ее нового дома. — Мы к тебе в гости! — заявила она, сунув обалдевшей Марине в руки две бутылки шампанского, и бесцеремонно, виляя задом, вошла в дом. — Ниче тут у тебя! Шикарненько!

В проеме двери появилась Раиса — как всегда, груженная пакетами, одетая в лохмотья и с таким выражением лица, будто хочет вас прибить вот прямо сейчас.

— Девочки… — Марина попыталась открыть рот, — я вас не ждала. И не приглашала, вообще-то.

— А мы без приглашения! — сообщила Вероника. — Пришли навестить старую подругу. А то ты теперь крутая стала, нос от нас воротишь.

— Ничего я не ворочу! — разозлилась Марина, закрывая дверь за подружками и с неудовольствием наблюдая, как они затаптывают сияющий чистотой мраморный пол.

— А чего ж тогда в гости не зовешь? — резонно спросила Раиса.

— Девочки, вы не понимаете, — попыталась охладить гостий Марина, — это не мой дом. Я тут живу временно. Охраняю, можно сказать. Я не могу водить гостей в чужую собственность.

— Ой, да ладно! — взмахнула своей изящной ручкой Вероника. — Можно подумать! Так никто ж не узнает!

— Девочки, но вы понимаете, что это опасно… Меня могут уволить. — Марина уже почти умоляла своих соседок убраться к чертовой матери.

— Не бзди! — рыкнула на нее Раиса. — Лучше тащи на стол. Мы тут немного принесли, но на всех не хватит. Давай, раскулачивай буржуев!

Марина тяжело вздохнула, предчувствуя неладное, но, не в силах сопротивляться, пошла накрывать на стол.

Марина уже три недели прожила в доме Людмилы. Спала в «миклате» — комнатушке, где стоял раскладной диван, над которым висела лампа для чтения, и ютился небольшой шкаф в который прежде, придя на работу, она складывала одежду. Здесь даже были кондиционер, телефонная линия с интернетом и маленький холодильник — на случай, если война все-таки наступит и придется укрываться в этой комнатке неопределенное время.

Марина чувствовала себя вполне комфортно, но очень одиноко, особенно по вечерам. Становилось холодно, каменные стены и мраморные полы постепенно остывали от зноя долгих жарких месяцев. И хотя днем солнце припекало и было по-прежнему жарко, в квартире, в этом роскошном каменном мешке, Марину познабливало. Но она твердо решила: проживет месяц, возьмет деньги и вернется домой. Это будет поездка в один конец, потому что назад, в Израиль, путь ей будет закрыт. Ну и ладно, черт с ним, с этим Израилем! Пора домой.

Она умоляла, чтобы Павлика взяли на время дальние родственники, и в итоге сумела убедить их. Больше всего на свете она боялась, что ребенка заберут в детдом и она не сможет его вернуть. Но пока она звонила каждый день и каждый день видела сына. Он отвечал односложно: все нормально, хожу в школу, нет, не обижают.

Говорил ли он ей правду? Или думал, что она предала его, так же, как и все остальные? И простит ли он когда-нибудь? От этих мыслей становилось дурно, и Марина пыталась отогнать их, убедить себя, что все будет хорошо. Но, оставаясь ночью в огромном холодном доме, она не могла скрыться от себя.

И все же ей нравилось жить в этом доме. После жалкой каморки, в которой провела она почти целый год, оказаться в этом красивом, просторном жилище, отделанном модно и со вкусом, было приятно. Она с интересом разглядывала картины на стенах — сплошь оригиналы, наверное, написанные дорогими современными художниками. Ей нравилось трогать тяжелые портьеры в комнатах — настоящие, из хорошей ткани, с дорогой отделкой. Нравилось, как звук ее каблуков звонко отскакивает от мраморных полов. Нравилось, что в этой роскоши она чувствует себя почти хозяйкой. И жаль будет расстаться с этим ощущением.

Однажды она не выдержала и зашла в комнату Марка. Ключ от нее она обнаружила в спальне Людмилы. В комнате было темно, электрические жалюзи опущены, окна плотно закрыты, шторы занавешены.

Она включила свет и застыла на месте. Стена напротив кровати, над письменным столом, была облеплена его фотографиями. Маленький домашний иконостас. Или что там у евреев? Марк — совсем маленький, еще младенец, на руках у матери — молодой, смеющейся, еще не привыкшей к гламурным шмоткам, с веселым, уверенным и требовательным взглядом. Марк в трусах на даче летом. Вокруг него — родственники. Среди них, наверное, есть тот самый дедушка, которого он так любил. Марк — выпускник первого класса в костюме ученика американского колледжа. Марина вдруг поняла, почему Людмила целых три месяца не выходила из своей комнаты и спала днем, пока она работала: потому что по ночам, неумытая, нечесаная, она приходила сюда и смотрела на фотографии. Трогала их, разговаривала с ними. Вспоминала. Плакала. Личная стена плача.

Марина выскочила из комнаты и заперла дверь. Ей тоже, как и Людмиле, стало казаться, что бедный Марк не ушел, а продолжает обитать в этом доме. И от этого ей стало жутко.

Когда подружки нагрянули без предупреждения, она была даже рада. Все лучше, чем одной сидеть в этом холодном доме.

Вскоре дамы восседали на мягком диване в салоне, где рассеивался приглушенный свет хрустальной люстры, а на небольшом антикварном столике из черного блестящего дерева, на который Марина предусмотрительно положила скатерть, стояли угощения: печеночный паштет, жареная картошка, куриные потрошки с консервированной кукурузой и кое-что еще, обнаружившееся в закромах у Людмилы. К разочарованию Раисы, «богатые» продукты ничем не отличались от тех, что она стащила из русского магазина. Она утешилась солидным запасом алкоголя, который исследовала со знанием дела. Ее выбор пал на дорогой коньяк, названия которого она, конечно, не запомнила, но ей понравилась пузатая бутылка с толстой пробкой и изящной инкрустацией по бокам.

— Эх, чисто духи «Шанель номер пять», — заявила Раиса, потягивая крепкий коньяк из дорогого хрупкого бокала.

Поначалу Марина нервничала и подскакивала при каждом шорохе. Ей казалось, что за ними наблюдают, что в любой момент вернется хозяйка, что случится наводнение, землетрясение и пожар. Но постепенно и она расслабилась. Коньяк согревал грудь и успокаивал нервы, роскошный интерьер располагал к отдыху. Да и вообще, решила Марина, она, в конце концов, имеет право получить удовольствие!

Пока Раиса с Мариной чокались бокалами с халявным коньяком, Вероника тянула свою сладкую шипучку — шампанское. Ей снова хотелось быть легкой, воздушной, беспечной, с незамутненным сознанием и незапятнанной репутацией, такой, какой она была в начале своего трудового пути.

— А я с работы ушла, — сказала Раиса, подливая себе еще сто граммов драгоценного коньяка.

— Как? — Вероника и Марина вытаращили глаза. — Зачем?

— А достали они меня все, — сообщила Раиса, разваливаясь среди мягких диванных подушек. — А пошли они в жопу!

— А жить как будешь? — резонно спросила практичная Марина.

— Да уж получше вас, — многозначительно ответила Раиса, затягиваясь сигаретой. Хорошо, Марина вовремя успела подставить ей мраморную пепельницу, не то велюровый диван неминуемо пострадал бы. — Послала всех подальше и ушла.

Ощущение небывалого богатства, свалившегося на ее тощие плечи, окрылило Раису и сделало почти нечувствительной к внешним раздражителям. Ну что могли сделать ей эти нищеброды, эти жалкие бездельники, которых она вынужденно обслуживает в грязном магазине? Что может сделать этот хозяин в спортивном костюме, который прикрикивает на нее привычно, беззлобно, исключительно для порядка? Да она их всех может купить, продать, прожевать и выплюнуть! Да с ее-то деньжищами они должны приползать к ней на коленях, а не она униженно пресмыкаться перед ними. Все-таки личное состояние — великая вещь! Всемогущая, можно сказать. Воодушевленная сознанием собственного превосходства, Раиса, и прежде не утруждавшая себя излишними расшаркиваниями с покупателями, тут уж позволила себе полный расслабон.

— Мне, пожалуйста, сто грамм икры взвесьте, — просит Мальвина лет восьмидесяти четырех с голубыми волосами и розовым личиком.

Раиса взвешивает ровно сто семьдесят пять.

— Уберите лишнее, — просит Мальвина.

— Женщина, вы со мной не торгуйтесь, — строго отвечает Раиса. — Сколько наложила, столько и кушайте.

Старушка, недовольно поджав губы, идет жаловаться начальству.

— Пакетик мне дайте, — говорит суетливый гражданин, когда Раиса садится за кассу.

— Пакетики у нас платные, — отрезает она.

— А бесплатные куда делись?

— А бесплатно пусть тебе жена дает. Тоже мне, халявщик нашелся.

И суетливый гражданин идет жаловаться начальству.

— Ат медаберет иврит? Вы говорите на иврите? — задает явно провокационный вопрос смуглая покупательница с ребенком на руках.

— Не розумею на вашей жидовской мове, — отвечает Раиса.

Покупательница слов не разбирает, но интонацию считывает безошибочно. И спешит пожаловаться начальству.

Постепенно этих жалоб накопилось столько, что начальство самолично предстало перед Раисой. В прежние времена она бы, без сомнения, почуяла угрозу, но теперь Раиса испытывала плохо скрытое торжество, как игрок, вытянувший козырную карту. Так что на появление начальства она отреагировала сухо. Произошла безобразная сцена, что, впрочем, скорее позабавило ее, чем озаботило. Наговорив друг другу самых неприятных слов, причем Раиса, естественно, наговорила больше, больнее и грубее, они расстались непримиримыми врагами.

Подружки слушали рассказ завороженно. Героиня повествования, конечно, утаила самое важное, но и без этого было ясно, что перед ними человек невероятного мужества, выдержки и самообладания.

— Вот это характер! — с уважением сказала Вероника, отхлебнув сладкой шипучки. Она уже вылакала целую бутылку, а это был плохой знак: после спиртного ей хотелось или секса, или танцев. А так как первым она была сыта по горло, то оставались только танцы. Вероника бросила взгляд на громадный телевизор, ловко подсоединила к нему телефон, врубила громкость на полную мощь, и по дому загромыхало что-то из репертуара радио «Шансон».

— Девчонки, пойдемте танцевать! — Вероника, скинув туфли, принялась старательно выделывать непристойные движения.

— А пойдемте! — подхватила Раиса и присоединилась к танцу.

Марина вначале колебалась. Ей вся эта история с вечеринкой в чужом доме по-прежнему казалась очень опасной. Но, поддавшись соблазну, она присоединилась к подружкам.

Громко и жалобно пропев про российские вечера, Вероника поставила новую песню — на этот раз ритмического свойства, и девушки энергично затрясли грудями. Потом снова началась меланхолия, и они, обнявшись, немного всплакнули. Потом их потянуло на ностальгические воспоминания, и они спели «Я сошла с ума». Затем было еще что-то, а потом еще.

Бутылка коньяка коварно опустела, из шампанской бутылки изъяты последние капли, и даже новая бутылка чего-то великолепного, терпкого, ароматного и очень дорогого была вскрыта и опорожнена, но тут послышался громкий, настойчивый, нетерпеливый стук в дверь. Подружки похолодели. Марина побежала открывать. На пороге стояли двое полицейских.

* * *

Дождавшись, пока Раиса уйдет, ее муж собрал деньги, рассовал их по карманам и вышел на улицу. Было около десяти часов вечера — рановато, конечно, но терпеть больше не было мочи, деньги обжигали руки, сознание огромного богатства, которое приплыло к нему просто так, без всякого предупреждения и оснований, раздражало его воспаленный мозг. Кроме того, нужно было провернуть дело до того, как Раиса вернется домой.

И после мучительных колебаний он решился.

Он постарался прошмыгнуть незаметно мимо своих приятелей, которые уже рассаживались в городском парке, чтобы приступить к ночным бдениям. Шел по той стороне улицы, которая была хуже освещена, чтобы не привлекать внимания. Наконец, соблюдая множество предосторожностей, добрался до места назначения.

Это был ничем не примечательный киоск на берегу моря, который удачно расположился между свадебным салоном «Светлана» и парикмахерской «Офелия». Летом здесь торговали детскими наборами для игры с песком, мороженым, телефонными картами, пивом и сигаретами. Зимой вместо игрушек стояли кальяны, а в целом ассортимент не менялся.

Раисин муж зашел в киоск. Там сидел скучающий молодой человек, уставившись в телефон, и не сразу обратил внимание на вошедшего. Наконец, оторвавшись от телефона, он вопросительно взглянул на посетителя.

— Выпить? — предположил он.

— Нет, — ответил Раисин муж и сунул парню двести шекелей. Тот понимающе кивнул, встал со стула, отодвинул ширму и открыл дверь. Потайная дверь, спрятанная за тряпичной занавеской, бесшумно отворилась, и Раисин муж, по-прежнему опасливо озираясь, прошел внутрь. Снаружи ни за что нельзя было догадаться, что за дверью находится большой зал, заставленный столами.

Раисин муж впервые оказался в этом прокуренном грязноватом помещении, где за каждым столом сидело по шесть-восемь игроков. Здесь пахло несвежим мужским телом, сигаретным дымом, алкоголем и азартом. Игроки, сосредоточенно глядя на карты, периодически бросали отрывистое:

— Чек.

— Рэйз.

— Фолд.

Раисин муж жался у входа с видом растерянным и несколько беспомощным, пока наконец крупье не обратил на него внимание. Не зная, как вести себя в подобном заведении, Раисин муж просто вытащил купюру и сунул ему в руку. Тот скривился, усмехнулся несколько презрительно и сказал:

— Пойдем.

Усадив его за один из столиков, он громко произнес:

— Ставки.

И Раисин муж, вытащив смятую пачку денег, облизывая пересохшие от волнения губы, произнес роковое:

— Играю на все.

* * *

Проведя ночь в полицейском участке, Раиса спешила домой.

Полицейские, которые приехали по вызову соседей, искренне удивились, увидев в роскошном доме трех дам сомнительной наружности, пьяных, не владеющих ни одним доступным им языком. После непродолжительного разбирательства три подруги были отправлены в полицейский участок, где провели остаток ночи, размазывая косметику и глотая слезы. Наутро их отпустили, изрядно потрепав нервы, попортив кровь и вымотав душу, напуганных, но целых и невредимых.

Теперь Раиса точно знала, что будет делать. Ее ничего не держало ни в этой стране, ни с этими людьми. Хватит унижений! Хватит страданий! Ее ждали деньги и новая жизнь.

Она быстро шла по сонным утренним улицам, которые постепенно заливало поднимающееся солнце. Было прохладно, воздух после дождя освежал и бодрил. Птички щебетали среди веток деревьев, радовались прохладе, рассвету, свободе. Сновали бродячие кошки, ленивые, откормленные, с лоснящейся на солнце шерстью.

Раиса ни на что не обращала внимания, она неслась, чуть ли не сбивая на ходу дворников с метлами, и переходила дорогу, не глядя на светофоры. Ей нужно было бежать, прочь, прочь отсюда — к новой, независимой жизни.

Она влетела в квартиру. На кровати, на ее кровати, купленной за ее деньги, спал муж — старый, худой, дурно пахнущий. Раиса брезгливо повела носом при виде его. Рядом, на раскладушке, нещадно продавив ее почти до пола, дрыхла, тяжело сопя, ее дочь Оксана. Оба они, и муж, и дочь, вызывали у нее чувство гадливости. Как же в эту минуту ненавидела она этих жалких халявщиков, которые привыкли выползать на ее, Раисином, горбу… Ну нет, больше этого не будет никогда!

Одним прыжком она достигла спящего мужа, рывком сбросила его с кровати. Тот, продирая глаза от неожиданного пробуждения, потирая ушибленный бок, взглянул на нее удивленно.

— Рай, ты че? — спросил он глухим голосом.

— Вставай! — скомандовала она.

Тот встал, поддергивая заношенные трусы, прикрывающие его тощий зад. Раиса, продемонстрировав недюжинные способности тяжелоатлета, одной рукой подняла матрас, другой скинула его на пол, причем так неудачно, что он накрыл спящую Оксану, отчего та проснулась.

— Че тут происходит? — заорала она.

Но ее крик потонул в другом — в тяжелом, зверином, утробном стоне, который вырвался из груди Раисы. Под матрасом не было ничего.

— Где? — зарычала она.

— Рая, что? — спросил муж, изображая недоумение.

— Деньги — где? — взревела она.

— Какие деньги? — Он пожал плечами. — Откуда у нас деньги? Не было тут никаких денег!

— Мои деньги — где? — Она переводила страшный взгляд с мужа на дочь.

Они, вжав головы в плечи, не глядя ей в глаза, твердили:

— Какие деньги? Отродясь никаких денег тут не было. А что, тут какие-то деньги были? Никогда никаких денег не было. Откуда у нас деньги?

Но Раиса слишком хорошо знала супруга, с которым прожила почти полвека. Выражаясь фигурально, можно было бы сказать, что она читала его как открытую книгу. Раиса, как известно, книг не читала, но, зная его повадки, глядя на его бегающие наглые глазки, скрюченную фигуру, извиняющуюся улыбку, она все поняла.

Резко повернувшись, она оказалась прямо возле кухонного стола, на котором засыхали остатки вчерашнего ужина: банки из-под пива, куски засохшего мяса, недоеденный огурец… А еще там лежал нож. Раиса схватила нож двумя руками и одним прыжком оказалась рядом с мужем.

— Говори, падла, куда ты дел мои деньги?

— Рая, ты чего? — занервничал он. — Ты чего, Рай?

— Где деньги? Здесь было больше ста тысяч! Куда ты их дел?

Она была разъярена, злые глаза ее горели бешеным огнем. Грязный нож угрожающе нацелился в горло мужа. Оксана в ужасе застыла.

— Я… — Он нервно сглотнул. — Я… я их проиграл.

— Что?

— Я их проиграл. В карты. В покер. Вчера.

— Ты что сделал?

— Рая, ты только не нервничай. Я отыграюсь, вот клянусь, я отыграюсь. Я знаешь сколько на компьютере играл? Тренировался… Я…. Я все верну, Рая.

— Ты проиграл все мои деньги? — вымолвила она, отчетливо проговаривая каждое слово.

— Не все. — В его голосе появилась некоторая гордость. — Что ж я, совсем, что ли? Не все. Вот, тыщи три с половиной осталось. — И он полез в карман брюк, валявшихся на полу, чтобы достать деньги.

— Три с половиной тысячи из ста с лишним?

— Вот, Рай. Вот. — Он вытащил купюры и показал ей: — Вот, держи. Смотри, сколько тут…

Но она уже не смотрела. Она взмахнула ножом и вонзила его в тощее тело мужа. Потом еще раз, и еще, и еще. Она не слышала истошного визга Оксаны, не слышала тяжелого кряхтенья своей жертвы. Она слышала лишь собственное прерывистое дыхание и мысль, которая крутилась в ее голове: деньги, деньги, деньги…

Деньги, которая она собирала так мучительно, отказывая себе во всем. Деньги, которые она копила, питаясь рыбьими головами и куриными крыльями. Деньги, которые она запасала, донашивая чужие обноски и доедая чужие объедки. Деньги, деньги, деньги… Деньги, которые она выиграла в лотерею и которые были потрачены за одну ночь! За одну гребаную ночь, которую она по собственной дурости провела в каталажке.

Она била его и проклинала свою искореженную жизнь. Она била его и убивала свою боль, выплескивала свою ярость, обиды, неудачи. Била, била, била свою изуродованную судьбу, несбывшиеся планы, разрушенное здоровье — все, что теперь никогда, никогда, никогда не суждено было исправить. Она била до тех пор, пока не закончился запас ее гнева. А когда она устало опустилась на пол, то увидела окровавленный труп, услышала скорбное подвывание забившейся в угол Оксаны, огляделась вокруг ошалелым взглядом и заскулила.

— У-у-у, — завыла она жалобно, раскачиваясь из стороны в сторону, — у-у-у…

Оксана подползла к матери, трясущимися руками дотронулась до бездыханного тела отца.

— Мама, мама, — зарыдала она, — что же ты наделала?..

— Что наделала? — хрипло ответила Раиса, прекратив свой вой. — Я подписала себе смертный приговор. Теперь я никогда отсюда не уеду. — И, прикрыв окровавленной рукой лицо, глухо и горько заплакала.

* * *

— Я говорил тебе, что ты дура?

— Говорил.

— Мало я тебе говорил. Вот еще раз говорю: ты дура! Причем беспросветная! Тупая овца!

— Ну, хватит! — Марина утирала слезы, пока Моше, пренебрегая правилами дорожного движения, вез ее в машине после ночи, проведенной в полицейском участке. — Ну я ж не виновата! Они сами приперлись, я их не приглашала.

— Ты должна была их выгнать.

— Я не смогла.

— Ты не должна была им позволять напиваться. И сама не имела права пить. Алкоголичка!

— Это неправда! — рыдала Марина. — Я не алкоголичка! Кто мог знать, что так все обернется! Они же просто пришли посидеть. А тут полицейские. Ну кто ж знал!

— Для того, чтобы знать, надо мозги иметь. Хоть немного. Моз-ги! — и Моше больно ткнул ее пальцем по лбу.

Марина опять залилась слезами. Конечно, она не думала, что так получится. Если бы знала, что ей придется провести ночь в полицейском участке, ни за что не пустила бы соседок. На удивление, полицейские оказались не такими уж зверями, какими она себе их представляла. Ее нелегальное положение их совершенно не волновало. Допросили, составили протокол, заставили заплатить штраф за шум в неположенное время и отпустили. Легко отделались, можно сказать.

Моше был страшно раздражен — с того самого момента, как в шесть утра ему позвонила Марина и, рыдая, сообщила, что их «замели менты» и теперь «посадят в обезьянник». Он и слов-то таких не знал, в Черновцах сорок лет назад так не выражались, лишь понял, что Марина влипла в неприятную историю и ему придется ее спасать.

Чертыхаясь, Моше поехал за ней. Вид у Марины был потрепанный и напуганный, но, к счастью, ни ей, ни ее идиоткам-подружкам ничего не угрожало. Полицейские составили акт, попытались провести с нарушительницами беседу, которая закончилась полным провалом по причине отсутствия связующего языка, и решили отпустить их, чтобы не мучились.

— Тебе еще повезло, — твердил разъяренный Моше, — а если бы ты нарвалась на миграционную службу? Да тебя бы депортировали в два счета.

— Угу, — соглашалась Марина.

— И еще хорошо, что хозяйки дома не было. А если бы она на вас заявление подала? Ты представляешь, что бы было? Так легко бы не отделались, сидели бы как миленькие.

— Угу, — опять согласилась Марина, вытирая слезы. Видимо, погибнуть от полицейского произвола — это не совсем то, что предначертано ей судьбой.

— Дуры, ну честное слово! Ну просто дуры, — возмущался Моше. В тот же момент затренькал его мобильный телефон.

— Алло! — заорал он, нажимая на кнопку.

Марина услышала, как мужской голос что-то быстро говорит на иврите. Лицо Моше изменилось, он покрылся испариной. Отключив телефон, он сказал:

— Раиса убила мужа. Мы едем туда.

* * *

День убийства она, наверное, не забудет никогда в жизни. В отличие от Раисы, которая сразу же побежала домой, где и совершила страшный грех, Вероника решила прежде развеяться и позвонила Эли. Не вдаваясь в подробности, она предложила встретиться, чтобы позавтракать на берегу моря. Эли, обычно готовый к встрече, на этот раз пробурчал что-то про семейный выходной. Вероника разозлилась и бросила трубку. Больше звонить было некому, и она решила отправиться завтракать в одиночестве, хотя была уверена, что одиночество ей не грозит. Как она и предполагала, в ближайшем кафе к ней подсел пожилой господин, который, улыбаясь и кланяясь, оплатил завтрак. А Вероника в знак особого расположения согласилась с ним даже поужинать.

Вернувшись домой, она увидела суетящихся полицейских, испуганных соседей, внезапно проснувшихся и выползших из своих дыр алкашей и множество зевак, которые толпились, передавая друг другу самые невероятные подробности. Вероника в несколько прыжков оказалась на своем четвертом этаже, где тоже было много народу. Все с серьезными лицами были чем-то заняты.

Вначале она увидела кровь — много крови, которая была повсюду. Затем заметила плачущую Оксану, сидящую за кухонным столом. Ее утешала Марина. Раису уже увезли, так же как и труп ее мужа.

Вероника бросилась к Оксане, и та, рыдая, рассказала ей о том, что произошло: и о деньгах, и о растрате, и об убийстве. То же самое она только что рассказывала полицейским, которые специально для допроса нашли переводчика. Тут же были Моше и Йоси. Все суетились, ругались, галдели, спорили.

Вероника, оставив Оксану на попечении Марины, зашла в свою комнату. Не нужно было быть прорицательницей, чтобы понимать: первой пострадает она. Точнее, ее бизнес. Никто не захочет приходить в квартиру, где было совершено убийство. А в том, что слухи о случившемся быстро распространятся, у нее не было сомнений. Она начала продумывать план действий. Ей нужно было скрыться, и как можно быстрее.

Впервые она проклинала себя за то, что накупила столько шмоток и всякого барахла. Сейчас, когда нужно было уйти, не привлекая к себе внимания, лишние вещи только мешали. Она хваталась то за кофточку, то за юбочку, то за туфли, которые купила по случаю, очень выгодно, кстати. Разбрасывала оказавшиеся вдруг ненужными шляпки, трусы, губные помады и заколки для волос. Все было лишним, подвернувшимся не вовремя и некстати.

Кружась по своей комнате, она устроила бардак, распотрошив и шкаф, и тумбочку, и коробки с обувью, стоявшие под кроватью. Еле-еле удалось ей сложить самое необходимое в небольшую дорожную сумку: фен, купальник, пару сменного белья, две юбки и платье. Все остальное пришлось с сожалением оставить.

Выглянув в коридор, Вероника увидела, что полицейские уже уехали, а соседские двери заперты. Это ее обрадовало, она бесшумно выскочила из квартиры, прошла мимо возбужденных, толкущихся около дома зевак, мимо трясущихся алкашей, встревоженных мамаш с колясками и вечно занятых голубей.

Погода была прекрасная, Вероника, несмотря на волнения прошедших часов, чувствовала себя на подъеме. Она вдохнула теплый воздух, улыбнулась солнечному свету, расправила плечи. Оставалось ответить лишь на один маленький вопрос: куда идти?

Ответ оказался простым. Вероника знала, куда. Вереди маячила перспектива в лице отца Афанасия. В сумочке уютно поместилось жемчужное ожерелье, которое она незаметно сперла из дома Людмилы, а в душе были покой и радость. У нее теперь все будет по-другому. У нее появился шанс. Шанс начать новую жизнь с нуля. Снова заняться поисками выгодного спонсора, снова поверить в свои женские силы… Для этого нужно вычеркнуть все, что было раньше, — сменить круг знакомств, сменить жилье, найти новую работу. Перекантоваться где-нибудь несколько месяцев, а потом все наладится, в этом никогда не унывающая Вероника не сомневалась.

* * *

Людмила появилась без предупреждения, когда Марина была на работе. Вернувшись, она обнаружила у порога сумку со своими вещами и хозяйку.

— Ой! — вскрикнула Марина от неожиданности. — Я и не знала, что вы сегодня вернетесь! Я бы прибралась…

Надо сказать, она навела порядок после ночного приключения. И не просто прибралась, а вычистила дом до блеска. Теперь ей везде мерещился пепел от сигареты, пятна от алкоголя, следы на полу… Поэтому каждый день после работы она драила этот чертов дом, из которого уже мечтала сбежать.

— Здесь чисто, — отрывисто сказала Людмила. — Скажите, Марина, здесь кто-то был в мое отсутствие?

— Нет, ну что вы!

— Вы в этом уверены?

— Абсолютно!

Сердце колотилось, но она старалась держаться спокойно.

— Марина, лучше скажите мне правду.

— Какую правду, Людмила? Здесь никого не было, я весь месяц была одна.

— Понятно, — протянула Людмила. — Садитесь.

Она достала пачку сигарет, села за стол, затянулась.

— Я собрала ваши вещи.

— Да, я заметила.

— Но не потому, что хотела вам помочь убраться отсюда.

— А почему?

— Я искала то, что у меня пропало.

— Пропало? — Теперь уже сердце перестало колотиться, оно просто застыло. — У вас что-то пропало?

— Дорогое украшение. Жемчужная нить. Очень дорогая. Вы не видели?

— Нет.

Марина его видела. Один раз, на шее у Людмилы. Она еще подумала: какой красивый, чистый жемчуг! Ровный, блестящий, однородный… Наверное, стоит огромных денег.

— Я ничего не видела, — повторила Марина.

— Ну что ж, тогда будем вызывать полицию.

— Как полицию! Опять? — вскричала Марина.

— Что значит опять? — повела бровью Людмила.

Куда подевалась ее траурная маска? Она выглядела точно такой же, как и до смерти сына, — надменной, строгой, уверенной в себе, презирающей всех вокруг. Как будто не было кошмара всех предыдущих месяцев!

— Я ничего не брала, — снова пролепетала Марина.

— Вот только не надо мне врать! — сказала Людмила ледяным тоном. — Здесь было украшение. Верните его.

Марина побледнела.

— Клянусь вам, я ничего не брала! Сыном клянусь!

— Не клянись сыном, маленькая тварь! Ты не знаешь, что такое потерять ребенка!

Марина в отчаянии бросилась к Людмиле, схватила за руку:

— Пожалуйста, поверьте! Я ведь тоже мать! И я знаю, что чувствует женщина, которая не может спасти своего ребенка! Даже если бы я и взяла эту вещь, то только ради спасения сына. Но я не брала, поверьте мне!

Марина залилась слезами и упала на колени. В своем нелепом наряде прислуги она выглядела совершенно сломленной и жалкой.

— Встаньте, немедленно! — велела Людмила. — Пойдемте на кухню, выпьем и успокоимся.

Конечно, пропажа дорогого коньяка тоже была обнаружена немедленно, хотя на этот раз хозяйка лишь недовольно поморщилась, но промолчала.

Прихлебывая горячий чай с терпким виски, Марина все честно рассказала: и про подружек, нагрянувших так не вовремя, и про Павлика, который оказался один в окружении чужих людей, и про то, как она рассчитывала на деньги, которые получит от Людмилы, чтобы вернуться домой и забрать ребенка… О том, что она совсем-совсем одинока, растерянна и беспомощна.

— Значит, так, — сказала Людмила своим деловым, не терпящим возражений, тоном. — Вы помогли моему сыну. Я помогу вашему. Идет?

— Но как?

— У меня есть связи, знакомства. Деньги, в конце концов. Это многое решает в нашем мире. К сожалению, не все… Я помогу. И, кстати, забудьте про эту стекляшку. Это всего лишь Сваровски, ему цена — двести долларов до скидки. Так что тот, кто его взял, сильно не разгуляется.